Мне хочется верить, что в большинстве случаев я неглупая девушка.

Рисковая – безусловно. Моя жизнь – это череда досконально просчитанных рисков, и в основном мне удавалось преодолеть все преграды.

Но именно это – не тот риск, на который я готова пойти.

Чем дольше смотрю на приглашение, на раздражающе безупречный почерк Адриана на обратной стороне карточки, тем более зловещим мне оно кажется.

Потому что я могу придумать лишь одну-единственную причину, по которой Адриан Эллис из кожи вон лез, чтобы прислать мне не одно, а два приглашения на свою вечеринку: чтобы унизить меня.

Идти я не собираюсь. У меня нет ни малейшего желания закончить вечер измазанной свиной кровью или стать участником еще какого-нибудь публичного представления только за то, что сказала правду.

Я отказываюсь заглатывать наживку, поэтому решаю провести вечер пятницы правильно: уютно устроившись в своей комнате в пижаме, с чашкой горячего чая и скетчбуком. Пока рисую, фоном крутится на ноутбуке старый наивный ситком.

Вообще-то, мне следовало бы использовать это время, чтобы сделать уроки, потому что с трудом успеваю по всем предметам, но мне просто жизненно необходимо рисовать. Руки чешутся от творческой ломки, когда слишком долго не открываю скетчбук.

Рисование – моя зона комфорта.

Неважно, сколько тестов я провалила или как много основных понятий химии пропустила, единственное, что я делаю хорошо, в чем уверена, – это рисование. Мои клячки-ластики гораздо милосерднее, чем примеры термодинамики.

Когда я была маленькой, мечтала жить в уютной квартирке на Манхеттене и зарабатывать на жизнь живописью. Мама поднимала меня на смех, впрочем, она и сейчас смеется, когда говорю о том, что буду писать картины на заказ и выставлять свои работы в галереях, что люди будут узнавать мою руку и восхищаться.

Наверное, я не могу ее винить за то, что смеется надо мной.

Такая мечта – скорее удел моих одноклассников, ведь их творческой энергии никогда не будут грозить переживания о счетах или медицинской страховке.

У таких, как я, мечты должны быть более приземленными. Стипендия. Профессиональное училище. Унылая работа от звонка до звонка.

Ожидается, что большие амбиции мы должны оставить детишкам с трастовыми фондами.

Но у меня много практики в том, чтобы не соответствовать чужим ожиданиям.

Я вздыхаю, пролистывая в телефоне референсы для рисунка. Сегодня вечером я работаю над лицами. Нахожу портрет мужчины, его голова склонилась под интересным углом.

Сначала набрасываю основные формы и черты лица, а когда оно становится более-менее похожим на человеческое, приступаю к глазам.

Я всегда рисую в первую очередь глаза.

Заштриховываю тенями его голубые глаза, но, когда заканчиваю, мне не нравится.

Так что добавляю еще теней. Чуть больше контраста.

Но все равно чего-то не хватает, так что я делаю их темнее. Больше теней, больше контраста.

Я даже не понимаю, как далеко ушла от референса, пока не отстраняюсь, глядя в знакомые темные глаза.

С бумаги на меня уставились пустые глаза Адриана, хотя они выглядят неуместно на чужом лице.

От неожиданного открытия отбрасываю в сторону карандаш, слегка обеспокоенная тем, что даже не заметила, как Адриан пробрался в мое самое сокровенное место.

Думаю, на сегодня хватит рисунков.

Мимо двери моей комнаты раздается цокот каблуков – конечно же, это девочки отправились на вечеринку Адриана. Не сомневаюсь, что, если выгляну в окно, увижу во дворе команду по лакроссу, которая тренируется перед игрой.

Волнение, охватившее кампус, заразительно, и какой-то части меня – маленькой, ничтожной частичке – отчаянно хочется присоединиться к происходящему.

Я тереблю нитку, торчащую из пледа.

Может, я что-то неправильно понимаю?

Может, приглашение Адриана не для того, чтобы меня наказать? У него для этого была целая неделя. Что, если он просто хочет узнать, почему я обратилась к детективу Миллс? Возможно, ему просто необходимо прояснить ситуацию и дать мне знать, что нет причин для беспокойства.

Или мне стоит выбросить все это из головы и с кем-нибудь об этом поговорить.

Еще до того, как решаюсь позвонить, пальцы сами набирают знакомый номер.

Гудок, второй, третий – и включается голосовая почта.

Я цокаю языком.

Ясно, ничего не выйдет.

Я набираю другой номер, и на этот раз отвечает бодрый человеческий голос:

– Дежурный полицейского управления Сидарсвилля. Если у вас экстренная ситуация, пожалуйста, позвоните «911». Если нет, чем я могу помочь?

Я сглатываю.

– О, здрасьте. Случайно не знаете, могу я поговорить с детективом Миллс? Это Поппи Дэвис. Она меня знает.

На несколько долгих секунд повисает тишина, а затем дежурная говорит уже тише:

– К сожалению, детектив Миллс больше не является сотрудником нашего управления, но я могу переключить вас на другого офицера.

Она не может видеть, как у меня отвисает челюсть.

– Что вы имеете в виду? Она больше у вас не работает?

– Нет, мэм.

– Но она работала буквально на прошлой неделе.

– Да, мэм.

– Я не… что случилось?

– Я не уполномочена давать такую информацию.

– Я не понимаю, – повторяю я. – Она расследовала дело всего несколько дней назад. Как она могла уволиться?

– Мэм, как я уже сказала – я не уполномочена давать такую информацию, – отвечает она гораздо тверже. – С удовольствием перенаправлю вас к любому другому нашему детективу.

Я тяжело вздыхаю и чисто интуитивно пользуюсь небольшой уловкой.

– О, я прошу прощения. Мне очень неловко вас беспокоить, просто… – Для пущей убедительности я добавляю хрипотцы голосу. – Детектив Миллс расследовала смерть моего одноклассника, когда мы разговаривали с ней, мне было гораздо легче. Ума не приложу, что мне теперь делать… – Я всхлипываю. – Ну да ладно. Это не ваша проблема. У вас протокол и все такое, я понимаю.

Я давлю на жалость чуть сильнее, чем собиралась, но это срабатывает.

Дежурная вздыхает и бормочет:

– Детектива Миллс уволили за недопустимые методы расследования. Это все, что я могу вам сообщить. Итак, если это все, я соединю вас с другим детективом.

– Нет, спасибо. Хотя можно последний вопрос?

– Мэм, у меня действительно не…

– Вы можете просто сказать мне: детектив Миллс расследовала дело Микки Мейбла или оно до сих пор не закрыто? – тараторю я. – Пожалуйста.

Опять тишина и звук шуршащей бумаги.

– Выходит, после увольнения детектива расследование было закрыто. Случай признан самоубийством. Все личные вещи покойного передали семье. – Снова шелест бумаги. – Еще есть вопросы?

– Нет, большое вам спасибо.

Я первая кладу трубку. Голова идет кругом, и я так нервничаю, что начинаю вышагивать взад-вперед.

Недопустимые методы расследования?

Да быть такого не может.

Оба раза на допросе она вела себя со мной более чем профессионально и вежливо. И, не считая семьи Микки, в Лайонсвуде она общалась только с еще одним учеником.

Я стискиваю зубы.

Как удачно совпало, что детектив Миллс лишилась работы сразу после того, как выдернула с урока на допрос Адриана.

Чертовски удачно.

Он Эллис.

Его семья регулярно обедает с сенаторами штатов и иностранными дипломатами. Знаменитости пытаются снискать их расположение, а не наоборот.

Черт, я даже слышала, что вице-президент ежегодно посылает им рождественское печенье.

В журналах и газетах о них пишут только хвалебные статьи. Имя Эллис никогда не было замешано ни в одном скандале и не мелькало в заголовках желтой прессы.

Они неприкасаемые.

И детектив Миллс в поисках истины все это поставила под угрозу. Из-за того ли, что она спровоцировала слухи, когда вывела Адриана из класса, или здесь нечто большее, я не знаю.

Но что бы это ни было, оно стоило ей работы.

Стук сердца такой громкий, что отдается в ушах, и я останавливаюсь и опускаюсь на стул.

Может, я просто себя накручиваю.

Вполне возможно, что ее увольнение никак не связано с Адрианом Эллисом и он всего лишь оказался не в том месте не в то время. Может, за эти годы я наслушалась от Рика слишком много разных теорий заговора, и они в конце концов плохо на меня повлияли.

«„Ты видишь людей насквозь. Особенно тех, кто вовсе не такой хороший, каким кажется“. – Слова детектива проносятся у меня в голове. – „Это очень важные инстинкты, мисс Дэвис. Не надо их недооценивать"».

Я могла бы просидеть здесь, до побелевших костяшек вцепившись в спинку стула, и попытаться найти логическое объяснение, но я начинаю склоняться к мысли, что детектив Миллс была права, права во многом.

Интуиция подсказывает, что Адриан Эллис причастен и к увольнению детектива, и к закрытию дела Микки.

Он явно что-то скрывает.

Я разглядываю дурацкое приглашение на кремовой бумаге, покрывающееся на моем столе пылью, и решаю, что потенциальной свиной крови недостаточно, чтобы отпугнуть меня. Я должна выяснить, что именно он скрывает.