У мисс Хэнсон, учителя рисования из Лайонсвуда, есть термин для работ, которые уже невозможно исправить.

Она бы поцокала языком, указала бы на места, где цвет слишком бледный или размазан, а потом сказала бы: «Поппи, достигнута точка невозврата».

Именно так ощущается этот момент, только на этот раз именно я – то самое существо, которое достигло точки невозврата. Сегодняшнее утро до неузнаваемости изменило меня.

Я разглядываю собственное отражение в зеркале ванной комнаты в отеле и не понимаю до конца, кто смотрит на меня с той стороны.

Это уже не та новенькая ученица с восторженно распахнутыми глазами, которая надеялась обрести дом за коваными воротами Лайонсвуда. Это не изгой, в одиночестве уплетающая свой скудный обед, краем уха подслушивая и запоминая сплетни, вместо того чтобы выучить домашку по математике.

Это совершенно другой человек.

А может, и нет – вполне возможно, что та, другая, в течение многих лет не подавала признаков жизни и поднимала голову только тогда, когда мне нужно было подставить, солгать или совершить грех, на который сама я не способна.

Это самая извращенная, порочная часть меня.

И сейчас, после того, что произошло сегодня утром, после того, что я натворила, и после того, что позволила сделать Адриану, она – все, что я вижу в зеркале.

Именно ее все увидят, когда будут смотреть на меня.

В дверь ванной стучат.

– Милая, как ты там? – Мягкий голос Адриана приглушенно доносится с другой стороны, а у меня сжимается сердце.

Адриан тоже ее увидит.

То есть он уже ее видел. Лгунью. Трусиху. Почти убийцу. Этим утром у него был билет в первый ряд на представление, в котором все мои самые темные прегрешения вернулись, чтобы поквитаться со мной.

Если бы не Адриан, я бы сидела сейчас в еще одной камере для допросов, пытаясь выкрутиться из истории с черепно-мозговой травмой Иена.

Или с его трупом.

Меня бьет мелкая дрожь, а еще я понимаю, что так и не ответила на его вопрос, поэтому кричу:

– Все нормально!

С той стороны не раздается больше ни звука, и меня немного удивляет, что Адриан так быстро сдался.

И тут же дверь открывается.

Я вопросительно выгибаю бровь, глядя на него в зеркало.

– Немного бесцеремонно, тебе не кажется?

Как погляжу, пока я здесь отсиживалась, он уже переоделся в темно-синие слаксы и бежевый пуловер, плотно облегающий его широкие мощные плечи, и, даже измотанная угрызениями совести, я не могу не полюбоваться им.

Адриан прислоняется к дверному косяку и небрежно поводит плечом.

– Ну, ты могла бы закрыться.

– Вряд ли это бы тебя остановило.

– Согласен. – Он растягивает губы в ухмылке, но потом внимательно вглядывается в меня. – Ты что-то притихла с тех пор, как мы вышли из той лачуги убийцы, достойной бюджетного ужастика.

Я не могу даже заставить себя улыбнуться.

– Я знаю. Мне просто лучше сейчас немного побыть одной. Вот и все.

– А выглядишь так, будто тебя вот-вот стошнит. Ты очень бледная. Может, у тебя температура?

Он недалек от правды. Лицо у меня стало таким же бледным, как и волосы, отчего темные круги под глазами кажутся темно-фиолетовыми.

– Я в порядке. Просто…

– Попытка убийства и шантажа тебе не по душе? – поддразнивает он, но в темных глазах светится интерес.

Наши взгляды встречаются в зеркале.

– Ты отдал ему столько денег. Почти миллион долларов. Ты выписал ему чек, как будто это было… как будто это ничего не значит.

– Потому что это действительно ничего не значит.

– Это почти миллион долларов!

Он снова пожимает плечами.

– Когда бросаешь пенни в колодец желаний, ты жалеешь о нем?

Я фыркаю.

– Думаю, твои родители пожалеют.

Внезапно меня снова охватывает ужас: что, если Адриан, спасая меня из неприятностей, в которые я попала по собственной вине, огребет от своих родителей?

Желудок снова сжимается, но Адриан, похоже, нервничает гораздо меньше, чем я.

– Так ты обо мне переживаешь, детка? – Он слегка улыбается мне.

– Конечно, – огрызаюсь я и поворачиваюсь к нему лицом. – Тебе пришлось разбираться с тем, что я натворила, и если ты столкнешься с последствиями…

– Мне ничего не будет. Если родители спросят – а я сомневаюсь, что они станут спрашивать, – скажу, что проспорил товарищу по команде и мне пришлось купить ему новую яхту. – Он вопросительно вздергивает бровь. – Или ты не о деньгах беспокоишься? Расскажи мне: что на самом деле творится в этой хорошенькой головке?

Я тяжело вздыхаю.

– Не хочу.

– Говори! – В темных глазах не остается ни капли веселья. – Или я вытяну из тебя силой.

Дыхание перехватывает, и по позвоночнику пробегает не страх – а предвкушение.

Можно подумать, мне мало того, что моя порочность и так уже выставлена напоказ.

Я опускаю глаза, утыкаясь взглядом в его итальянские лоферы, те самые, которые сегодня утром едва не раздавили трахею Иену.

– Со мной что-то не так. Слишком рано переступила эту черту. Моральный ориентир, который где-то на середине пути сломался, но внутри меня есть эта… – Лихорадочно пытаюсь подобрать подходящее слово. – Эта тьма. Этот эгоизм. Этот… голод. – Я склоняюсь над раковиной, вцепившись в ее край так сильно, что белеют костяшки пальцев. – Может, это потому, что я всю жизнь довольствовалась объедками. Хватит, чтобы просто набить живот, но недостаточно, чтобы по-настоящему насытиться. И некоторые люди – большинство людей – привыкают к объедкам. Они учатся готовить из этого полноценный обед – у меня так никогда не получалось. Но мне всегда хотелось большего. И я совершала ужасные, отвратительные поступки, чтобы получить это большее. Раньше я думала, что Лайонсвуд способен утолить мой голод. Я думала, он станет для меня ключом в светлое будущее, вдали от матери и Мобила, и все, что мне для этого нужно сделать, – просто разрушить одну-единственную жизнь. – Я качаю головой. – И конечно, меня грызла совесть, но инстинкт самосохранения во мне всегда говорил громче совести. Тебе тоже это знакомо. Я могла бы в ущерб себе добиваться справедливости за смерть Микки, но не стала. Я держала рот на замке, потому что сама не хотела умирать, а когда узнала, за что ты его убил, у меня появились другие причины, чтобы промолчать.

В глубине души мне до смерти хочется посмотреть, вызвала ли моя правда у него такие же угрызения совести, как у меня, но я не смею поднять глаза. Потому что, если посмотрю и увижу, что так и есть, уже вряд ли смогу закончить. Не уверена, что снова когда-либо смогу облечь в слова то, что чувствую.

– Когда мы впервые увидели друг друга – по-настоящему увидели, – ты сказал, что тебе нравится моя честность. И это смешно, потому что, оглядываясь назад, могу сказать: я – та еще лгунья. Я лгала декану Робинсу, лгала собственной матери, лгала практически всем подряд, кроме тебя. – Поглубже вздыхаю. – И все же я до смерти боюсь, что, если позволю увидеть тебе каждую извращенную, темную частичку меня, ты захочешь сбежать. – У меня дрожит губа. – Кто знает, может, после этого утра ты и правда захочешь уйти.

Эта тишина, она душит.

Мне кажется, я бы чувствовала себя менее уязвимой, если бы разделась и продефилировала голышом.

– А ты помнишь наш разговор в саду?

Услышав этот вопрос, поднимаю голову и ловлю на себе его взгляд. Выражение его лица нейтральное, бесстрастное и раздражающе нечитаемое.

– Конечно.

Адриан скрещивает руки на груди.

– Я сказал тебе тогда, что не боюсь уродства. Ты думаешь, мое мнение изменилось?

Я понуро опускаю голову.

– Знаешь, я бы не стала тебя винить, если бы ты передумал.

Не успевают слова слететь с моих губ, как он уже устремляется ко мне.

– Нет. – Адриан приподнимает мой подбородок, заставляя меня выдержать его взгляд, каким бы тяжелым он ни был. – Честно говоря… – его голос опускается до мелодичного шепота, который проникает мне под кожу, – …мне очень нравится твоя темнота. – Он проводит большим пальцем по моей нижней губе, а я перестаю дышать. – Послушать тебя, так это слабость или какой-то изъян. Но твоя темнота делает тебя сильнее. Именно она привела тебя в Лайонсвуд. И ко мне. Детка, думаешь, нас бы тянуло друг к другу, если бы внутри тебя не было чего-то сломленного? Тебе кажется, что ты хорошо это скрываешь, но это не так. Я не до конца понимал, что именно сломлено, но знал, что оно есть. Я видел твою тьму. Больше скажу… – Он сильнее сжимает мое лицо в ладонях, но не до боли, а до четкого осознания. – Меня тянет к ней. Как мотылька на твое пламя. А сегодня утром я наконец ее распробовал. – Адриан опускает взгляд на мои губы. – И сейчас я хочу ее всю. Я хочу утолить твой голод. – А затем он опускает голову и целует меня.

Тело будто наэлектризовано – как будто одновременно оживает каждый нерв, чтобы закричать: «Да! Да! Вот этого я хочу!»

Обвиваю руками его за шею, пытаясь притянуть к себе, что приводит к обратному эффекту: он подхватывает меня под бедра и, не прерывая поцелуя, без усилий усаживает на столешницу раковины.

Его губы мягкие и удивительно податливые. Подозреваю, что он просто позволяет мне взять инициативу, – но через секунду понимаю, что все совсем не так.

А когда я решаюсь пустить в ход язык, он сам набрасывается на мои приоткрытые губы, чтобы бесстыдно занырнуть мне в рот. Он безжалостно исследует каждый уголок, не оставляя без внимания ни миллиметра. А когда в конце концов останавливается, до меня доходит, что теперь из нас двоих именно я стала податливой, как пластилин.

Какой же коварный.

Тяжело дыша, откидываю голову на прохладное зеркало, а Адриан склоняется надо мной, зажав меня между столешницей и своим телом. Должно быть, наконец дают о себе знать пережитые за этот день эмоциональные качели, но я не могу сдержать смешка – вернее, это больше похоже на фырканье.

– Так что, теперь это будет нашей фишкой? – спрашиваю я. – Мраморные столешницы в ванных комнатах?

Адриан смотрит на меня, его зрачки потемнели от желания.

– Могла бы быть… вот только в паре шагов отсюда есть совершенно роскошная кровать. Предлагаю все же воспользоваться ею.

Я широко распахиваю глаза, сердце колотится где-то в горле.

Неужели он имеет в виду…

И, как будто сумев прочитать не до конца сформулированную мысль у меня в голове, он целует меня в подбородок и отвечает на нее:

– Я же говорил тебе. Я хочу всего.

По телу пробегает дрожь.

– Так возьми.

Я чувствую его улыбку на своей коже. Адриан подхватывает меня на руки и переносит, как невесту, через порог спальни, и снова у меня возникает эта мысль – что я вот-вот шагну за точку невозврата.

Адриан осторожно опускает меня на край кровати и тихо задает вопрос, которого совсем не ожидаю, но, наверное, должна была бы:

– Ты занималась этим раньше?

Затаив дыхание, отвечаю:

– Нет, никогда. Но я принимаю противозачаточные. Начала принимать, когда поступила в Лайонсвуд. – А потом сама спрашиваю: – А ты? – Сердце сжимается, ожидая его «да».

Конечно же, он занимался этим раньше.

Разумеется, не с кем-то из школы – по крайней мере, я на это надеюсь. Возможно, с какой-нибудь подающей надежды супермоделью, которая кокетливо просила намазать ей спину солнцезащитным кремом, пока снимала верх купальника на пляже с белым песком.

Или с дочерью иностранного дипломата, которая заскучала на званом ужине и пробралась к нему в комнату. Может, даже с какой-нибудь будущей графиней или герцогиней, или…

– Нет, – говорит он. – Никогда.

У меня едва не отвисает челюсть.

– Ты… никогда?

Его губы трогает слабая тень улыбки.

– Не смотри так удивленно.

– Э-э-э… то есть я просто предположила… – Жар опаляет щеки. – Ну, знаешь, удовлетворить свое любопытство и все такое…

Адриан качает головой.

– Никогда не видел в этом ничего интересного. До этого момента.

– Но это же секс. Всем интересен секс, – говорю, а затем поправляюсь: – В той или иной степени.

Адриан ненадолго задумывается.

– Только в научных целях. Я использовал свою сексуальную привлекательность только как тактику манипуляции другими людьми, но… – Он жадно смотрит на меня. – Ты первая, с кем мне захотелось это сделать.

Меня накрывает волной дикого первобытного удовлетворения, и с трудом удается не выдать себя, сохранив нейтральное выражение лица.

– Так, значит, до меня у тебя ни с кем…

– …ничего не было, – заканчивает он за меня. – У меня никогда не возникало желания…

Не могу не оценить иронию этого момента: перед тем, как мы решаем заняться сексом, начинаем обсуждать то, занимался ли Адриан сексом с другими.

Но теперь во мне взыграло любопытство.

– Значит, ты хочешь сказать, что никогда не засматривался на задницу Милли Роджерс? Типа даже одним глазком ни разу не взглянул? – Я выгибаю бровь. – Или на ее грудь? Ну, знаешь, в той белой блузке с декольте?

Адриан ухмыляется.

– Это просто задница. И грудь.

– А у меня по-другому? Я не просто задница и пара сисек?

Его улыбка тает, сменяясь эмоцией, которую я не могу разобрать.

– Ты помнишь тот вечер на балу? Наш первый поцелуй?

Я киваю.

– Я никогда ни с кем не испытывал такого желания физической близости. Такого сексуального влечения. Наверное. Всегда считал секс серией химических процессов. Выброс дофамина, эндорфинов и окситоцина – всего этого можно достичь более простыми способами и без участия другого человека. Но в тот вечер на танцах я впервые осознал, что все может быть не так, как я для себя решил. С тобой… – Желваки дергаются, и теперь я понимаю, что он чувствует. Это голод. – Я чувствую желание. Думаю об удовольствии – не только о своем, но и о твоем. Ловлю себя на мысли о том, какие звуки мог бы извлечь из твоего тела. Думаю о том, какая ты на вкус. Хочу твой рот. Твои губы и то, что буду чувствовать, когда они обхватят определенные части меня. – Дыхание перехватывает. – Это, конечно, самые безобидные мысли. Но у меня есть и другие. Более темные и менее традиционные фантазии. Я думаю о том, чтобы использовать красные шелковые галстуки, чтобы связать тебя в самых разных позах и устроить пир. Думаю о том, чтобы купить тебе какое-нибудь дорогое бриллиантовое колье на шею, которым все окружающие будут восхищаться на вечеринках, даже не подозревая о том, какие темные безобразные синяки оно прикрывает. Я думаю о том, чтобы заставить тебя умолять меня. О многом…

Низ живота опаляет огнем, порочная часть моего «я» пищит от восторга – я нашла родственную душу, – и меня охватывает такое сильное желание, какого я еще в жизни не испытывала.

Я хочу всего этого.

Но может, не стоит этого делать?

Это темные и нестандартные фантазии, но если я уже добралась с Адрианом до точки невозврата, то что мешает мне погрузиться в них полностью?

Сердце стучит в груди как отбойный молоток.

– Думаю, мне бы это понравилось, – хрипло выдыхаю я. – Все это. С тобой.

Другого согласия ему не нужно.

Он опрокидывает меня на спину и нависает сверху, прокладывая по шее дорожку нежных поцелуев. Задерживается на впадинке, где бьется пульс, целует, посасывает и…

– Ай! – вскрикиваю. – Ты меня укусил!

Он хищно ухмыляется.

– Знаешь, мне кажется, у меня какой-то пунктик насчет горла, – выдыхает он, и прохладное дыхание приятно успокаивает болезненную пульсацию. – А может, исключительно твоего. Вся твоя жизненная сила сосредоточена прямо здесь. – Я вздрагиваю, когда он проводит языком по сонной артерии. – Такая хрупкая. Только посмотри, как трепещет твой пульс, когда я тебя касаюсь. Это страх или возбуждение?

Сердце колотится так, будто пытается пробить грудную клетку.

– Возбуждение.

– Ты не боишься того, что я могу с тобой сделать? Я ведь могу без предупреждения прямо вот в этом месте перекрыть тебе кровоток. – Он впивается в бьющуюся жилку так, будто пытается навсегда заклеймить меня своим тавро на самом нежном участке тела. – Я даже мог бы перегрызть тебе горло.

Резко выдыхаю. Он бы смог. Знаю, что смог бы, но все же…

– Ты этого не сделаешь.

– Нет. – Еще один поцелуй нежной плоти, на этот раз легкий, как перышко. – Не сделаю. – Он приподнимается и смотрит мне в глаза. – Я бы никогда этого не сделал.

– Даже если бы я попыталась перегрызть твое?

Лежу беззащитная, распластавшись под ним, и, вероятно, в таком положении это не самый умный вопрос, но внезапно что-то во мне умирает от желания срочно это выяснить. Как много он может мне позволить, прежде чем меня постигнет та же участь, что и Микки? Или кого-то, кто бросает ему вызов?

Адриан смотрит на меня сверху вниз, затуманенные страстью глаза горят таким огнем, какого я никогда не видела прежде.

– Детка, моя жизнь уже целиком принадлежит тебе. Так же, как и твоя мне.

Его слова врезаются в грудь, оседая где-то между легкими и сердцем, и желание прикоснуться к нему становится просто нестерпимым.

Тянусь к его свитеру, и Адриан понимает меня без слов, немедленно скидывает плотный кашемир, обнажая гладкую загорелую кожу.

– Я хотела бы тебя нарисовать. – Первое, что приходит в голову и срывается с губ, и, наверное, это не самая лучшая прелюдия, но ничего не могу с собой поделать.

Он прекрасен.

Слишком прекрасен.

Именно такую обнаженную грудь Леонардо да Винчи оценил бы, когда искал идеальные пропорции человека. Стройная и сильная, вылепленная годами упорных тренировок, с элитными генами.

Пока я жадно вычерчиваю пальцами каждый кубик его пресса, руки сами тянутся к карандашу, чтобы запечатлеть каждый его изгиб на бумаге. Скрупулезно вывести вены у него на предплечьях, напоминающие русла рек на карте.

«Позже», – говорю я сама себе.

Я готова часами блуждать по выпуклостям и впадинам его торса, но Адриан ловит мои ладони, прижимает их к своему сердцу и, улыбаясь, бросает на меня жадный взгляд.

– Теперь твоя очередь, детка.

Почти уверена, что сердце застревает где-то в горле, но все равно подчиняюсь его приказу – по крайней мере, пытаюсь. Стоит мне потянуть за подол футболки, как Адриан останавливает меня.

– Давай я.

Закрываю глаза, пока он раздевает меня, стаскивая футболку через голову.

Что, если ему не понравится то, что увидит?

Что, если его интерес начнется и закончится на этом?

В конце концов, уже не раз было озвучено, что Адриан – не обычный восемнадцатилетний парень. Если он может равнодушно пожать плечами, когда речь заходит о пышных формах Милли Роджерс, кто сказал, что мои его хоть сколько-то заинтересуют?

Раздается шумный выдох, и я приоткрываю один глаз.

Адриан не двигается, жадно пожирая взглядом мою обнаженную грудь.

У меня становится сухо в горле, и я с трудом сглатываю.

– Ничего, если они тебе не нравятся, – шепчу я. – Для тебя это в новинку, так что, если…

– По-моему, ты самое прекрасное, что я видел в своей жизни, – глухо бормочет Адриан, и я слышу в его голосе удивление. Как у человека, впервые открывшего для себя электричество, диетическую колу или шоколадный торт – что-то, настолько же переворачивающее все представления о жизни.

А потом он начинает прикасаться ко мне.

Поначалу осторожно, почти благоговейно, но, когда проводит большим пальцем по моему соску, вызывая в теле неожиданно приятную дрожь, я ахаю.

Он останавливается.

И улыбается.

И легко касается другой груди.

Даже немного обидно, как быстро он все схватывает. Ни тени сомнений, никакой неуклюжей возни – за считаные мгновения Адриан находит грань между приятными ощущениями и дискомфортом.

Умелыми длинными пальцами выкручивает соски, посмеиваясь, когда от его движений из меня вырывается еще один тихий стон.

– Милая, ты издаешь такие сладкие звуки. – Адриан понижает голос почти до хриплого шепота. – А теперь я хочу услышать, на что еще ты способна.

Я не готова к тому, что он снова пустит в ход губы.

Он оставляет дорожку поцелуев, спускаясь от шеи все ниже и ниже, по ключице, и… ох.

Это так приятно.

Я не знаю, на чем сосредоточиться. На его губах, терзающих один сосок, или на пальцах, которые выкручивают другой, или… Стоп.

Что он делает другой рукой?

Я слишком отвлеклась на то, что он делает выше талии, и пропустила тот момент, когда он уже добрался до того, что ниже.

Расстегивает на мне джинсы.

Меня трясет от предвкушения того, что наконец должно произойти.

– Адриан, – слышу свой голос, сама не зная, что хочу сказать.

Пожалуйста, не останавливайся?

Пожалуйста, перестань?

Что бы это ни было, фраза застревает в горле.

Адриан отрывается от меня, у него такие темные глаза, каких я никогда раньше не видела.

– Приподнимись, – командует он, и я подчиняюсь, задирая вверх бедра, чтобы он смог стянуть с меня джинсы и обнаружить под ними хлопковые трусики нежно-голубого цвета.

Конечно, именно сегодня меня угораздило надеть такие.

Не те кружевные черные, которые купила год назад на последние деньги. Не те полупрозрачные красные, которые мама смеха ради подарила мне на пятнадцатилетие и которые я засунула в самый дальний угол шкафа, чтобы забыть об этом поскорее.

А эти – простые хлопковые, с нулевой сексуальностью.

Когда все закончится, мне, пожалуй, стоит их повесить на стене в рамочке.

Эти трусики сегодня многое повидали.

Сначала покушение на убийство, а сейчас потеря моей невинности.

К счастью, Адриан, кажется, настолько поглощен всем, что окружает трусики, что едва ли их замечает.

Его приоткрытые губы скользят вниз по ложбинке груди, животу, бедрам, а потом он раздвигает мне ноги и ложится на живот, поудобнее устраиваясь между ними.

Адриан сжимает мои бедра руками.

И до меня доходит смысл происходящего.

Господи боже.

Он же собирается…

– Хочешь знать, о чем я думаю с той самой ночи после бала?

Я слышу его хриплый бархатный смех и чувствую, как горячее дыхание опаляет нежную кожу внутренней поверхности бедер.

По телу пробегает дрожь.

– О чем?

– О твоем вкусе. – Целует бедро. – Я не могу выбросить это из головы. – Целует другое. – Знаешь, сколько раз представлял, как нахожу какой-нибудь пустой класс, задираю на тебе юбку и овладеваю тобой? Или даже здесь, в этом номере, пока ты рисуешь в кресле или пьешь в постели кофе…

Он проводит пальцами по краю трусиков и медленно – мучительно медленно – начинает их стаскивать.

Внутри меня вспыхивает огонь желания.

– Почему ты этого не сделал? – Мне не хотелось, чтобы это прозвучало жалобно, но так и вышло. Подумать только, его голова могла оказаться между моих ног на пару часов раньше…

– Потому что… – Белье почти уже снято. – Я видел, что ты от меня пряталась.

– Но я не… – Внезапно Адриан резко шлепает меня по заднице, и я ахаю.

– Еще как пряталась. – В его голосе теперь слышится сталь. Предупреждение. – Ты была напугана. Понятно почему но… – Он до конца стягивает с меня трусики. – Не смей больше никогда от меня прятаться. Никогда больше. – Его губы так близко к моей промежности.

Так близко, что чувствую, как каждое слово опаляет мою…

– Ты поняла меня? – Его ногти впиваются мне в бедра. Еще одно предупреждение.

– Да, – хрипло отвечаю я. – Да, я поняла.

И его ответ – не словами, а языком.

Волна наслаждения прокатывается вдоль всего тела, когда Адриан облизывает складочки, а потом касается клитора – потому что, конечно, парень, хобби которого – изучать медицинские справочники, точно знает, где он расположен.

Его низкий рык отдается в мою плоть вибрацией.

– На вкус ты еще лучше, чем я помню, – бормочет он. – Изумительно вкусная, детка. – Он прижимает язык к клитору и с силой проводит по нему.

О боже.

Он не должен быть так хорош в этом деле.

Не помню, чтобы давала ему инструкцию к своему телу, но, похоже, Адриан точно знает, где лизнуть, в каком месте поцеловать и с каким нажимом это сделать.

Поначалу он нежен: выводит вокруг клитора и половых губ круги легкими, едва заметными движениями, и этих ласк достаточно, чтобы волны удовольствия отозвались в каждой клеточке моего тела.

А затем, как только понимаю, что удовольствие начинает нарастать, он меняет тактику. Язык, только что плясавший вокруг плоти, проникает внутрь меня.

Это нечто совершенно неожиданное. Это неизведанная территория. И это самое прекрасное ощущение в моей жизни.

Его язык вторгается в меня, всем телом выгибаюсь ему навстречу, стремясь получить больше, больше, еще больше.

Из горла вырывается стон, больше похожий на рык.

– Пожалуйста, это так… – Остаток фразы тает, когда его язык изгибается, а вместе с ним и мое тело. Внизу живота разливается тепло. – Пожалуйста, – умоляю. Но сама не знаю, чего прошу.

Адриан возвращается к клитору, и по мне пробегает еще одна дрожь удовольствия.

Мышцы напрягаются, внизу живота еще туже закручивается раскаленная спираль.

– Пожалуйста.

Дергаю его за кудри, силясь вспомнить, когда вообще успела запустить в них пальцы.

Адриан безжалостен, он облизывает и посасывает мой клитор так, будто собирается целиком поглотить его, поглотить меня, но вдруг поднимает на меня взгляд темных глаз, которые тонут в желании, и, если бы у меня сейчас был фотоаппарат, если бы я могла остановить это мгновение, я осталась бы здесь, на этой грани, с ним.

Вместо этого я разлетаюсь на осколки.

Неожиданно все тело скручивает спазм, ноги начинают трястись, и накатывает наслаждение такой силы, что я не могу вздохнуть.

Но он не останавливается, неутомимо вылизывая и выпивая все, что может дать ему моя чувствительная плоть.

– Адриан, – выдыхаю.

Он хмыкает, кудри щекочут мне бедра.

– Милая, ты же не думаешь, что мы закончили? – мурлычет он. – Ты самое восхитительное, что я когда-либо пробовал. И я еще не насытился тобой.

А потом я чувствую это.

Одним пальцем он скользит по складочкам входа, одновременно накрывая ртом все еще пульсирующий чувствительный клитор, и я вздрагиваю, выгибая бедра.

Одним пальцем проникает внутрь, а я теряю себя, сжимаясь вокруг него. Во мне никогда не было ничьих пальцев, а у него они такие длинные, ловкие, будто созданные для игры на гитаре, или фортепиано, или еще каком-то музыкальном инструменте.

Полагаю, именно этим он сейчас и занят – играет на моем теле, как на струнах, извлекая из меня стоны, словно музыку.

Я так сконцентрирована на том, что делает его рот, что не сразу замечаю, что вторым пальцем он ласкал вход, и, только когда Адриан проникает им внутрь, возникает немного болезненный дискомфорт.

– Я…

– Все хорошо. – Его голос – тихий успокаивающий бархат, скользящий по моей чувствительной коже. – Ты справишься, детка.

И может, потому, что его рот все еще высекает из меня искры наслаждения, а возможно, потому, что не хочу его разочаровывать, я действительно справляюсь.

Я медленно растягиваюсь вокруг его пальцев, внутри разливается тепло, а вместе с ним нарастает давление.

– Ты только взгляни на себя. Какая ты у меня хорошая девочка.

Он хвалил меня и раньше, и даже этими же словами, но, похоже, сегодня мое тело особенно отзывчиво на его похвалу.

Горячая спираль снова закручивается внизу живота.

Его пальцы чертовски хороши, его рот чертовски хорош, и я тоже хочу быть для него хорошей. Я хочу, хочу этого, хочу…

Снова меня накрывает волной наслаждения, еще интенсивнее, еще чувствительнее.

Господь всемогущий.

Когда дрожь отступает, ноги становятся ватными. Адриан поднимает голову и убирает пальцы, и мне кажется, от одного его вида у меня заканчивается последний воздух в легких.

Так прекрасен.

Благодаря мне кудри у него всклокочены, губы распухли, а вся нижняя половина лица блестит от… ну, от меня.

Но он довольно улыбается, как хищник, который только что поймал и сожрал свою добычу, и потом – как будто эта картинка недостаточно эротична – вылизывает дочиста свои пальцы.

Тепло снова приливает к низу живота.

– Детка, мне кажется, я мог бы провести весь день у тебя между ног.

«Так и сделай», – шепчет что-то внутри меня, но мне нечем дышать, и все, на что я способна, – только тихо постанывать.

Адриан смотрит на меня, улыбаясь все шире, а я тяжело дышу, хотя не делала ничего, только лежала, позволяя ему доводить себя до оргазма раз за разом.

– Может, так и сделаю, – задумчиво произносит он вслух. – Завтра. Но сегодня…

Дрожь предвкушения пронзает с головы до пят.

Адриан встает на колени и тянется к молнии брюк.

– Подожди, – останавливаю его я. – Давай я…

Руки и ноги все еще дрожат, но мне удается сесть, расставив ноги по обе стороны от него. Я еще не у него на коленях, но достаточно близко, чтобы наклониться и расстегнуть молнию.

Без единого слова он стягивает брюки и… ох.

Ох.

Не знаю точно, чего ожидала, но не такого.

Даже при его росте обретший свободу член кажется огромным – длинным и толстым, но не слишком.

И красивым.

У него красивый член, и это прискорбно, потому что не думаю, что он во мне поместится. Я вообще не уверена, что в моем теле найдется хоть одно отверстие, в которое он может поместиться.

Тревожные мысли несколько охлаждают мое желание.

– Э-э-э… Я не уверена, что…

– Ты справишься. – Снова его голос превращается в тихий успокаивающий бархат – как голос сирены, нежно заманивающий меня на погибель.

Я смотрю на него снизу вверх круглыми от ужаса глазами.

– Я чувствовала, когда ты растягивал меня двумя пальцами, а это…

Это явно побольше размером, чем два его пальца.

– …идеально подойдет, – заверяет он меня. – Хочешь знать, откуда я это знаю, детка? – Он дотрагивается своей огромной ладонью до моей щеки. Я отрицательно качаю головой. – Потому что ты моя. – Черты его лица смягчаются, глаза становятся похожи на тлеющие угли. – Большинство людей не вынесли бы моей тьмы. Она сожрала бы их, не дав ни малейшего шанса на побег. Но ты… – Он наклоняется вперед, утыкаясь своим лбом в мой. – Ты принимаешь все, что я тебе даю, детка. Ты принимаешь все это и не ломаешься. Даже не дрогнешь. Ты выдерживаешь все то, что никто другой никогда не смог бы выдержать. Вот почему я знаю, что ты моя. Мы созданы друг для друга. – Я дрожу. – А если ты создана для меня… – он осыпает поцелуями мое лицо, – …тогда и эта часть тебя создана для меня. – Он кладет руку мне на плечо, осторожно возвращая на простыни. – Милая, я не сломаю тебя. Только не так. А если сломаю… – еще один поцелуй, в уголок губ, – …потрачу всю оставшуюся жизнь, чтобы заново собрать тебя по кусочкам.

Я чувствую, как меня захлестывают эмоции. Но это не страх.

Весь страх, который могла бы испытывать, тает при виде того, как он вот так нависает надо мной, выставляя на обозрение каждый миллиметр своего мощного тела.

Это все мое.

Никто никогда не видел его таким.

– Я хочу этого, – шепчу, наполовину для себя, наполовину для него. – Я хочу тебя. Всего тебя.

Адриан приподнимается.

Я готовлю себя к неизбежному дискомфорту, но он начинает медленно, головкой члена дразня мои чувствительные влажные складки.

Я закидываю руки ему на шею, не сводя глаз с бицепса, на котором перекатываются бугры мышц.

Резкий выдох – наш общий, – когда головка члена протискивается внутрь.

И еще немного.

Выдох – на этот раз только мой.

Он намного толще пары пальцев, и поначалу чувствую только жгучий дискомфорт, тело протестует против непривычного растяжения, но это не больно.

Затем он продвигается еще чуть глубже.

Адриан медленно входит в меня, чутко улавливая каждый вдох, выдох, малейший признак дискомфорта.

– Детка, ты так хорошо справляешься, – одобрительно гудит он, целуя меня в лоб. – Принимаешь меня. Я знал, что у тебя все получится.

Из меня вырывается стон.

Первоначальный дискомфорт отступает, сменяясь почти приятным легким жжением. Словно уловив эту перемену по выражению моего лица, Адриан подается вперед, и…

Черт возьми…

Это же…

– Вот и все, – выдыхает он, входя до упора и замирая, давая мне свыкнуться с этим новым ощущением.

Это не похоже на пару пальцев или даже язык, это… Я наполнена.

Я чувствую, что до предела растянута, но все же…

– Ты идеальна. – Адриан смотрит на меня сверху вниз, и на его лице эмоции, которых прежде никогда не видела: изумление, благоговение и наслаждение, слившиеся воедино. – Ты самое совершенное, что я когда-либо ощущал в своей жизни.

Я открываю рот, собираясь ответить, но издаю лишь прерывистые стоны.

С ледяной медлительностью Адриан начинает двигаться.

Глаза у меня непроизвольно закатываются, потому что, черт возьми, разве так можно? Не должно же быть так хорошо?

Я впиваюсь пальцами в его плечи, притягивая наши тела друг к другу, пока он дает моему телу время, чтобы привыкнуть.

– Ты моя, – хрипит Адриан, кажется не в силах отвести от меня глаз. – Ты принадлежишь мне. – Он запускает пальцы в мои волосы и дергает – сильно. – Скажи это. Я должен услышать это от тебя.

Я всхлипываю.

– Я… – Он набирает темп, и удовольствие заслоняет все остальные чувства. – Я…

– Скажи это, – рычит он.

– Я твоя, – наконец удается мне выдохнуть, почти неразборчиво.

– Ты моя, – подтверждает он. – Пути назад нет. Уже нет. Это навсегда. Ты понимаешь меня, милая? – Он мощно толкается вперед, на этот раз погружаясь на всю длину.

Мой стон лишь отдаленно напоминает согласие.

– Плевать, если ты передумаешь, – грохочет он. – Не имеет значения, если в один прекрасный день ты проснешься и решишь, что ненавидишь меня. Я никогда тебя не отпущу. – Он ускоряет ритм, но движения становятся порывистыми, неистовыми. – Мне плевать, на что придется пойти. Кого придется убить. Я разобью тебя на мелкие осколки и соберу заново, если это будет означать, что ты останешься со мною навсегда. Ты никогда от меня не уйдешь, детка.

– Никогда, – хрипло выдыхаю.

– Ты поедешь со мной в Гарвард.

Мой ответный стон, кажется, его не удовлетворил.

– Скажи это, – требует он. – Скажи, что поедешь в Гарвард.

– Я… – Где-то на краю сознания звенят тревожные колокольчики, но они слишком далеки от удовольствия, которое я сейчас испытываю, чтобы обращать на них внимание. – Я поеду с тобой в Гарвард.

– Я подарю тебе весь мир, – продолжает он. – Все, что пожелаешь. Деньги, статус, драгоценности, машины… я положу весь мир к твоим ногам.

На мгновение мне кажется, что мира за пределами нас, за стенами этого номера просто не существует. Не может существовать. Прямо сейчас есть только он и я – соединенные во всех смыслах.

Я вскрикиваю, когда Адриан делает последний толчок и замирает.

И вместе с ним замирает весь мир.

Господи боже мой.

Не знаю точно, сколько мы так лежим, дыша в унисон с нашим общим наслаждением, но, когда Адриан наконец поднимает голову и смотрит на меня, его взгляд все еще затуманен страстью, а я со всей ясностью понимаю еще одно.

Я не единственная, кто достиг точки невозврата.