– Знаешь, ты не обязан ужинать с моей мамой. Я официально освобождаю тебя от этой повинности бойфренда, – заявляю я, щурясь от ярких лучей послеполуденного солнца.

Мобил – пожалуй, единственное место в стране, где не обойтись без солнцезащитных очков даже в разгар зимы.

Но я все равно рада, что солнечные лучи разгоняют прохладу зимнего ветра, от которого шелестят кусты. Ботанический сад Мобила по-настоящему расцветает лишь ранней весной, но лично мне всегда больше нравились сады зимой.

Мы выбрали уютную скамейку-качель. Она, словно в коконе, спряталась в арке из нежно-розовых камелий и тайваньской вишни.

– Она предпочитает французскую кухню или марокканскую? – Не глядя на меня, Адриан листает в телефоне список ресторанов.

– Не думаю, что она вообще что-то из этого пробовала.

– В центре города есть маленькое французское бистро, но в марокканском ресторане можно уединиться, – объясняет он. – Еще нашел пару мясных ресторанов, но вряд ли в этом штате найдется что-то стоящее. – Он наконец понимает голову и смотрит на меня. – Твоя мать боится летать?

Я удивленно моргаю.

– Только не говори мне, что собрался пригласить в ресторан, до которого нужно лететь.

Адриан надувает губы. По-настоящему дуется, как маленький.

– А что не так? В Мэне есть потрясающий мясной ресторан, где подают мясо, выращенное исключительно местными фермерами, а в Теннеси лучшее барбекю, которое я когда-либо пробовал. Лететь недолго. Я могу зафрахтовать для нас частный самолет и…

Я снова смотрю на него в недоумении.

– Ты хочешь нанять частный самолет? Просто чтобы поужинать?

– Ну да, согласен, план не идеален. Я бы предпочел полететь на одном из самолетов моей семьи, но тогда придется объясняться, для чего мне нужен самолет…

– У твоей семьи есть частные самолеты. Не самолет. А самолеты. Ты уверен, что это слово должно быть во множественном числе?

– Вообще-то, у нас их четыре, – объясняет он так небрежно, будто рассказывает о коллекции декоративных подушечек. – Раньше было пять, но родители подарили «Гольфстрим» одному из друзей семьи.

Умом я понимаю, что после всего того, что узнала об Адриане, владение частным самолетом должно быть само собой разумеющимся, но именно в такие моменты, как этот, или тогда, когда мы разговаривали про Гарвард, я с болезненной ясностью осознаю пропасть между нашими мирами.

Загадочно улыбаясь, он добавляет:

– Знаешь, в Гарварде «Бомбардир» будет полностью в моем распоряжении. И тогда я смогу отвезти тебя хоть на край света.

Я приподнимаю бровь, игнорируя вспышку восторга, вспыхнувшую в груди.

– Ты снова пытаешься сосватать мне Гарвард.

– Нет, просто чтобы ты знала, что мы сможем проводить выходные на Санторини. Или в Дубае. В Японии. Просто крутани глобус, и куда попадешь пальцем, туда тебя и отвезу.

Одна мысль об этом приводит меня в восторг, именно поэтому мне стоит немалых усилий сделать равнодушный вид.

– Ну да, ну да. Выходные на Санторини. Звучит ужасно, просто отвратительно. И только не сегодня. – Я отчаянно пытаюсь сменить тему. – Никаких частных самолетов и шикарных ужинов в других штатах. И вообще, никаких ужинов в честь знакомства с моим парнем устраивать не нужно. – Я представляю, как Рик пытается заказать светлое пиво и жалуется на размер порций во французском бистро.

Меня передергивает.

Адриан кривит губы.

– Так что, значит, пойдем в местный мясной ресторан?

Я готова начать с ним спорить, но внезапный порыв ветра взъерошивает его шевелюру, а я на мгновение теряю дар речи от того, как же он все-таки прекрасен.

Для меня южное солнце – безжалостный противник, оно скорее обжигает, чем приятно греет, но Адриана оно лишь смягчило, придало его бесконечно черным глазам теплый приторно-карий цвет, а волосам – оттенок меди.

Даже мать-природа им очарована.

Я вздыхаю.

– Послушай, я ценю твой порыв, но в этом совершенно нет необходимости. Если ты еще не понял, у меня с матерью… – я лихорадочно пытаюсь подобрать нужное слово, – очень сложные отношения. В любой момент она может накинуться на меня с обвинениями в употреблении наркотиков и алкоголя или в воровстве, и тогда это станет удобным предлогом, чтобы переделать мою комнату в «мужскую берлогу» для Рика.

Адриан выгибает густую бровь.

– Тем больше причин произвести на нее впечатление.

Я горько усмехаюсь.

– Уверена, у тебя уже это получилось. У любого это получится, только не у ее собственной дочери.

– Что ж, она продвинулась дальше, чем мои родители. Их вообще никто не впечатляет. – В отличие от меня, в его голосе нет ни капли обиды.

Вероятно, потому что его родители успели сделать нечто гораздо худшее, чем просто проявить равнодушие к его достижениям.

– В любом случае я не совсем понимаю, почему ты так одержим идеей провести время с моей семьей. С матерью ты уже знаком. И с Риком. Поверь мне, их лучше принимать нечасто и небольшими дозами.

Адриан задумчиво смотрит на ветку большого вишневого дерева, которая склонилась над нами, отбрасывая небольшую тень, и недовольно поджимает губы.

– Если честно, я и сам не до конца уверен.

Я сердито смотрю на него.

– Ты не до конца уверен, зачем пытаешься затащить нас обоих – но в основном меня – на неловкий семейный ужин, на котором у каждого под рукой будет нож для стейка?

– Э-э-э… – Он сдвигает брови, и я ловлю себя на желании протянуть руку и разгладить эти морщинки на его прекрасном лице. – В любой другой ситуации я бы не стал этого делать. Не стал бы терпеть неловкий ужин с посредственной едой. Не стал бы рисковать нарваться на еще один неприятный разговор со своими родителями из-за того, что прилетел сюда… – Он замолкает, чтобы смахнуть осу, которая опасно приблизилась к моему плечу – Кажется, этот город кишит насекомыми даже в разгар зимы. Здесь самые ужасные татуировки, которые я когда-либо в своей жизни видел. И здесь слишком много флагов Конфедерации. Ноги бы моей здесь не было, если бы не ты. – Адриан качает головой. – Это как… спонтанный порыв. Мне необходимо было узнать о тебе все. Узнать, где ты выросла. Увидеть твою семью. Увидеть каждую частичку твоей жизни – прошлого и настоящего, пока не буду уверен, что знаю тебя лучше, чем ты сама себя знаешь. И это не желание. Это потребность.

В его глазах столько же напора, сколько в словах. Я открываю рот, чтобы ответить.

Затем закрываю.

И снова открываю.

У меня дежавю – несколько дней назад он точно так же стоял в моей комнате и признавался, что рядом со мной теряет контроль.

Вот, значит, в чем дело?

Он цепляется за контроль. За понимание. За знание.

Если сможет собрать меня по кусочкам, как пазл, то точно будет знать, как разобрать на части.

Рациональной части меня хочется упрекнуть его в этом. Люди, может, и пазлы, но их кусочки должны отдаваться добровольно и постепенно. Один за другим.

Их не забирают силой. Не летят через всю страну, чтобы забрать несколько себе в коллекцию. Не заставляют устраивать семейные ужины только ради лучшей перспективы.

Но мне и самой есть в чем себя упрекнуть.

Не так давно именно я была той, кто цеплялся за контроль, за понимание, за знания, которые помогли бы мне собрать пазл по имени Адриан.

И те кусочки мне тоже никто добровольно не давал.

– Что, если… – Я набираю побольше воздуха в грудь. – Что, если некоторые части меня не предназначены для близкого и личного изучения?

– Милая, о каких таких частях ты мне тут рассказываешь? – В его голосе смесь любопытства и веселья.

– Об уродливых частях, – поясняю я. – Таких уродливых, что тебе даже не захочется на них смотреть. Таких уродливых, что ты даже сочувствовать не станешь.

Я не могу назвать эмоцию, мелькнувшую в его глазах, но Адриан опускает голос до шепота, который стекает по моему позвоночнику, словно вода:

– А ты думаешь, меня пугает уродство?

Я задерживаю дыхание.

– Разве есть те, кого не пугает? Хоть чуть-чуть.

– А мое уродство пугает тебя? – И снова в его голосе появляется та самая опасная нотка – от которой мне кажется, что я героиня мультфильма, над головой у меня висит рояль и достаточно одного моего неверного слова, чтобы он рухнул и раздавил меня в лепешку.

– Я не знаю, – отвечаю не колеблясь. – Не могу сказать, что все их рассмотрела.

Если я не раскрыла все свои карты, сомневаюсь, что Адриан показал свои.

И было бы наивно полагать, что история с Микки – это предел его возможностей.

Адриан на мгновение молча замирает – лишь смотрит так, будто пытается увидеть сквозь меня, а не меня саму, – а затем тихо произносит:

– Рассмотришь. Так же, как я рассмотрю все твои.

От страха желудок сжимается тугим узлом, но причина не в том, что я боюсь увидеть его уродство, а в том, что он увидит мое.

* * *

Для того чтобы добраться до стейк-хауса, который забронировал Адриан, не нужен частный самолет, но все равно это место куда роскошнее, чем я могла себе представить.

Оказалось, он расположен в самом центре Мобила, в величественном старинном здании. Внутри – темно-зеленая мебель, панорамные окна и хрустальная люстра, похожая на капли дождя.

Среди персонала пробежался взволнованный шепот, когда Адриан назвал свое имя, но минуту спустя мы уже сидим на мягком зеленом диване в отдельной кабинке, а на нашем столике стоит комплимент от заведения – бутылка красного вина урожая две тысячи второго года.

У меня уже голова идет кругом.

– Ты только посмотри на это платье, – восторженно охает мама, сидя напротив меня. – Уж я-то знаю, что такого в твоем шкафу не было.

Я потираю затылок.

– Нет, вообще-то, Адриан подарил мне его на Рождество. – И я умалчиваю о том, что это черное коктейльное платье без рукавов – еще и винтаж от «Диор».

Ткань как вторая кожа облегает мои бедра, но при этом прочна так, как ожидаешь от дизайнерской одежды. И именно прочность мне сегодня как никогда пригодится.

Это платье – самое близкое, что у меня есть из защитной брони.

– О, как же это мило. Дорогая, оно просто великолепно. Честно говоря, я бы, наверное, попросила его у тебя поносить, если бы размер подошел. – Кокетливо подхихикивая, она поворачивается к Адриану. – Всю жизнь ношу XS. Единственное исключение – когда я была беременна Поппи. Бедняжка, правда, унаследовала бедра от отца. И с тех пор, как ей исполнилось тринадцать, мы уже не могли меняться одеждой.

Вот и началось.

Двусмысленный комплимент, я ожидала чего-то подобного с того самого момента, как влезла в это платье.

Пожалуй, к лучшему, что она не разглядела мои туфли на красной подошве. Следующей мишенью стал бы мой размер ноги.

К счастью, несколько дней в роскошном отеле вдали от матери позволили мне почувствовать себя во всеоружии против всего, что она попытается на меня сегодня вечером обрушить.

Я собираюсь с силами и натягиваю самую ослепительную улыбку.

– Мам, ты сегодня прекрасно выглядишь.

Она выбрала платье-свитер оливкового цвета, которое облегает ее фигуру еще сильнее, чем мое. Без сомнения, это один из ее нарядов, припасенных для «особых случаев» – таких, как первые свидания с новыми ухажерами.

Рика тоже заставили влезть в пиджак, которому на вид лет десять-двадцать, если судить по тому, как на его широких плечах едва не лопаются швы.

Мне на удивление приятно смотреть на его кислую мину.

– Вы обе прекрасно выглядите, – вмешивается Адриан, непринужденно закидывая руку на спинку дивана. – Теперь я вижу, в кого Поппи такая красавица. Честно говоря, с первого взгляда я решил, что вы сестры.

Мама запрокидывает голову и смеется, как будто услышала шутку, но даже через стол видно, что комплимент ей льстит.

– Ты просто очарователен, – поддразнивает она. – Но ты не первый, кто так решил. Когда я была помоложе и возила Поппи в коляске, прохожие останавливали нас на улице и спрашивали, где наша мама. Однажды нас даже приняли за близняшек. – Мне приходится прикусить язык, чтобы не вмешаться и не брякнуть, что нас никто и никогда не принимал за близняшек. – И даже когда она стала постарше, – продолжает мама, и я понимаю, что, наверное, должна была предупредить Адриана о том, что тема ее вечной молодости – ее любимый конек, – мне никто не верил, когда говорила, что я ее мать. И даже Рик этого не понял, когда мы только познакомились.

Я рада, что мамин монолог прерывает появление официанта, который подходит, чтобы предложить фирменные блюда – мраморный стейк вагю и стейк из белой рыбы.

– Знаете, Мэй, мне очень интересно, – говорит Адриан, разливая всем по бокалам красное вино. Мама следит за его движениями, но не произносит ни слова. – Как вы познакомились? Я так понимаю, вы уже довольно давно вместе?

А вот и вторая любимая мамина тема для разговора: история зарождения их с Риком любви.

Меня почти пугает, как быстро он ее раскусил. Не то чтобы Мэй Дэвис трудно очаровать, если ты мужского пола, но все же…

Мне кажется, в глубине души я надеялась, что… Ну, я не знаю, на что надеялась…

Я делаю глоток вина – с мягким вкусом, без кислого послевкусия, обычно характерного для всего вина за три доллара, которое мама иногда прихватывает с работы.

– О, ничего особенного, – говорит она, но сжимает руку Рика. – Хотя это было романтично. Мы встретились в Калифорнии. На пляже Венис. Почти пять лет назад. Как раз на следующей неделе будет годовщина. Сразу после праздников. Я лежала на шезлонге в том маленьком красном бикини. Рик, ты же помнишь то бикини? – Рик хрипло бормочет что-то, но слишком неразборчиво. – И вот он ко мне подошел, хотел стрельнуть пивка, ну… – Она смущенно запинается. – Я не особо этим горжусь… В общем, я была там с другим мужчиной. У нас с ним не было ничего серьезного. Просто недолго повстречались. У него был бесплатный вход на пляж в межсезонье, вот он меня и пригласил съездить развеяться. Правда, я уже и не вспомню его имя. – Она хмурится. – Робби? Нет. И не Ретт. Это был…

– Ральф, – вставляю я. – Его звали Ральф.

Мама смотрит на меня.

– Верно. Ральф. Точно, точно, – фыркает она. – У Поппи почему-то память получше моей.

– Может, потому, что ты оставила меня на пять дней с кузиной Ральфа? – резче, чем собиралась, отвечаю я.

– Неужели на пять дней? – Она еще сильнее морщит лоб. – Солнышко, мне кажется, ты преувеличиваешь. Пара дней максимум.

– Нет, пять.

О ее улыбку можно порезаться, как об один из ножей на столе.

– Как скажешь, милая. Но вернемся к моему рассказу…

Я едва не скрежещу зубами от досады, пока мама пересказывает бессовестные подкаты Рика на пляже.

Неужели она всерьез считает, что ее не было всего пару дней?

С другой стороны, память у меня действительно лучше, чем у матери, – хотя бы потому, что она у меня не избирательна.

И разумеется, ту праздничную неделю я запомнила куда лучше других. Я провела сочельник, помогая кузине Ральфа, Ребе, готовить желе-шоты для вечеринки, которую она устраивала для всего квартала. А затем, когда ее гости стали буянить, я улизнула в подвал и смотрела там плохие передачи по кабельному.

– …не прошло и недели, как он через всю страну приехал на своем пикапе в Мобил, – заканчивает мама, снова бросая на Рика влюбленный взгляд. – И с тех пор мы нисколько не пожалели о нашей встрече, правда, Рик?

– Угу, – мямлит Рик и, заметив, что она смотрит на него выжидающе, добавляет: – Ни разу не пожалели.

Мама вздыхает.

– А еще он стал для Поппи даже больше отцом, чем ее собственный.

А это уже моя нелюбимая тема – несуществующие отцовские инстинкты Рика.

Не говори ничего.

Не говори ничего.

Просто переживи этот ужин.

Адриан кладет ладонь мне на бедро и сжимает – безмолвный жест, который дает понять, что, может, мать и не замечает исходящего от меня явного напряжения, но Адриан точно все увидел и понял.

Это меня успокаивает.

Совсем чуть-чуть.

И снова официант выбирает самое удачное время, чтобы вернуться и принять заказ, давая нам передышку от маминых поэтических восхвалений Рика. Адриан заказывает рыбу, мы с мамой – филе миньон, а Рик решает взять килограммовый стейк «Томагавк», и я понимаю, что мне придется сидеть здесь и смотреть на то, как он все это съест.

– Он клей, который держит нашу семью вместе… – И снова она за свое. – Хотя скоро наше семейное гнездышко опустеет, когда Поппи отправится в Нью-Йорк мазюкать свои маленькие картинки. – Еще один хохоток.

Я закатываю глаза.

– Это не просто картинки.

– О, солнышко, ты же знаешь, я просто шучу. – Как и всегда, ласковым голосом она маскирует язвительность своих слов. – Твои рисунки очень милые. Честное слово.

Мне хочется высказать ей все, но на этот раз на мою защиту встает Адриан:

– Вообще-то, Поппи – невероятно талантливый художник. Я видел ее работы. У нее талант от бога.

Он имеет в виду, что припер меня к стенке в моей комнате в общежитии, полистал мой скетчбук, а потом украл его.

Как ни странно, при воспоминании об этом у меня нет на него злости – лишь осознание, что та попытка подставить Адриана и наша встреча в бассейне как будто бы случились миллион лет назад.

– Ах, конечно, кто же спорит. – Мама отпивает полбокала и усмехается. – Ну, если не считать того случая…

Желудок болезненно скручивает.

– Может, не надо про это рассказывать…

Мама тянется ко мне и похлопывает по руке.

– Да будет тебе, солнышко. Это же так мило. И все подумали тогда, что это ужасно мило. – И мама обращается к Адриану, ее карие глаза злорадно блестят. – Так вот, у нас была одна соседка, сухонькая старушка миссис Шелби. Она знала, что Поппи очень любила рисовать, и заказала у нее картину для мистера Шелби. Это должна была быть копия их свадебной фотографии. Что-то вроде подарка на годовщину свадьбы. Она даже собиралась заплатить Поппи за работу. – У меня возникает внезапное желание пойти на кухню и попросить, чтобы меня забили на мясо для стейков. – Короче говоря, Поппи провозилась с ней несколько недель, она очень старалась и никому не разрешала посмотреть до тех пор, пока не закончит. А когда наконец показала картину миссис Шелби…

Мое лицо заливает краской.

Я наблюдаю за автокатастрофой.

Собственной автокатастрофой.

– Что тут скажешь, сколь бы прекрасны ни были некоторые ее работы, эту такой не назовешь. – Она трясется, пытаясь сдержать смех. – В самом деле, вы бы видели лицо миссис Шелби, когда она увидела ту картину: никаких пропорций, голова мистера Шелби размером с арбуз, а тело – тонкое, как карандаш. У миссис Шелби огромный нос, и Поппи забыла нарисовать брошку ее бабушки – зато почему-то решила прорисовать каждую морщинку на лице.

– К вашему сведению, мне было десять, – вмешиваюсь я. – И я никогда в жизни ничего не рисовала.

– Бедная женщина. – Мама вытирает глаза: мое смущение заставило ее смеяться до слез. – Слова плохого не сказала. Но все было написано на лице. Она заплатила Поппи сполна.

Мама вместе с Риком снова взрываются хохотом, но я уже не смотрю на них.

С туго скрученным узлом в желудке я наблюдаю за Адрианом.

А он не смеется.

Конечно, улыбается, той самой вежливой улыбкой, которая пробивала оборону и декана Робинса, и профессора Айялы, и бесчисленного множества других начальственных фигур.

Но его глаза, устремленные на мою мать, пусты.

– Какая милая история.

– Вот видишь, солнышко? – поворачивается ко мне мама. – Иногда ты слишком серьезно относишься ко всему этому «художеству». Будь проще.

– Ну, она имеет на это право, – говорит ей Адриан. – Полагаю, месяца через два ей пришлют приглашение в Гарвардскую школу искусств.

За столом воцаряется тишина.

Мама смотрит на меня, и улыбка сползает с ее лица.

– Что?

Ну просто охренеть.

В нос ударяют ароматы жареного мяса и растопленного сливочного масла, когда к столу подходит официант с нашими заказами.

Мама не удостаивает филе миньон даже взглядом, целиком поглощенная мной.

Я приканчиваю свое вино.

– Еще бутылку, мистер Эллис? – спрашивает официант. – С удовольствием поднимем для вас что-нибудь из нашего винного погреба. Может быть, бордо урожая две тысячи четвертого?

Адриан отмахивается от него, и официант мгновенно исчезает, а напряжение за столом возрастает в десятки раз.

– Поппи, это правда? – Лицо мамы вытягивается. – Ты в Гарвард собралась?

Я бросаю на Адриана свирепый взгляд.

– Еще ничего не решено.

– Все уже решено, – парирует Адриан. Похоже, он не чувствует за собой ни капли вины за то, что сбросил атомную бомбу на хрупкое перемирие сегодняшнего вечера. – Следующей осенью ваша дочь станет студенткой Гарварда.

Я пинаю его под столом. Рик хрюкает.

– Эй, кто меня пнул?

Упс…

– Гарвард… – повторяет мама. – Ты собралась в Гарвард. – На этот раз без колкости или комплимента с подковыркой.

– Или в Пратт, – добавляю я. – Я еще пока не решила.

– И это… – Она одним глотком осушает свой бокал. – За твои картины?

– Да.

– Боже правый… – Пока она переваривает новости, полная сила ее южного акцента выходит наружу, но я слишком хорошо ее знаю, чтобы верить, что она онемела окончательно. Если Мэй Дэвис в чем и преуспела, так это в том, чтобы брать хорошие новости – особенно те, что касаются меня, – и отыскивать в них изъяны.

Я готовлюсь к проникающему ранению.

Она обращается к Рику, своему единственному оставшемуся за столом союзнику:

– А я и не знала, что нужно тащиться аж в Нью-Йорк или в Гарвард только для того, чтобы научиться рисовать картинки. Особенно с такими-то талантами, но… – Наконец она переводит взгляд на меня и натягивает на лицо улыбку. – Поздравляю, солнышко. Это прекрасная новость. Я так за тебя рада.

Я резко выдыхаю.

– Спасибо.

– Мне остается только надеяться, что они не превратят тебя в одного из тех вечно голодных художников, – добавляет мама, потому что последнее слово всегда должно быть за ней. – В конце концов, люди должны покупать твои работы, ведь так, солнышко? Я имею в виду, надо искать клиентов и все такое. Кто знает, а что, если…

– Я бы купил, – подает голос Адриан, глядя на меня. – Я бы купил все до единой.

Когда первая за весь вечер искренняя улыбка появляется на моем лице, моя мать молча вгрызается в свое филе.

* * *

Остаток ужина проходит в ничего не значащей болтовне о Мобиле, бесцеремонных вопросах мамы о семье Адриана – которые он вежливо, но твердо отклоняет – и редкой похвале Рика в адрес стейка.

Пока Адриан рассматривает меню десертов, я сбегаю в уборную. Мои нервы натянуты как струна. Мне просто нужно выдержать время, достаточное для того, чтобы проглотить кусок торта, а затем я смогу вернуться в отель с Адрианом, залезть под одеяло и запихнуть память об этом ужине в самые дальние уголки сознания.

Тем не менее сегодняшний вечер мог пройти намного хуже.

Конечно, я все еще чувствую, как от напряжения сводит мышцы. Но никого не довели до слез. Никто в ярости не выбежал из зала. Никто не пытался швырнуть дорогущие столовые приборы.

Сегодня вечером мы едва избежали кровопролития, а Адриан из-за своего желания рассмотреть каждую частичку моей жизни под микроскопом едва не пострадал в этой битве.

Я склоняюсь над раковиной, закрываю глаза и так громко выдыхаю, что звук отдается эхом от зеленых стен. По крайней мере, этот приглушенный свет полностью соответствует моему настроению.

Хоть какая-то передышка и тишина за последний час.

Внезапно дверь распахивается.

– О, солнышко, вот ты где. А я-то думаю, куда ты подевалась.

Да ты, видно, издеваешься надо мной.

Нехотя открываю глаза и смотрю на маму.

– Я просто вышла поправить макияж, только и всего. – К счастью, тушь и бледно-розовая помада пережили этот вечер куда лучше, чем мое душевное здоровье.

Мама встает у раковины слева от меня.

– Ну этот оттенок помады явно тебе не идет, но об этом надо думать до ужина, солнышко. А не после.

Она поворачивается к зеркалу, чтобы посмотреть на себя, и не замечает моего сердитого взгляда.

Лгунья.

Этот оттенок помады мне очень идет.

Я прочищаю горло.

– Мне пора возвращаться…

– Ты как-то слишком напряжена, – перебивает мама. – Что-то случилось, Поппи?

Я пристально смотрю на нее.

Если бы это был кто-то другой, я бы подумала, что меня просто провоцируют, пытаясь вывести на эмоции.

К сожалению, я слишком хорошо знаю маму.

Уверена, за то время, пока идет от столика до уборной, она способна все извратить, лишь бы выставить себя в выгодном свете.

«Представляешь, Рик, я всего лишь проявила немного материнской заботы, а Поппи едва не отгрызла мне за это голову!»

– Все нормально, – лгу я. – Правда, я вовсе не напряжена.

Мама достает из клатча из искусственной кожи свою помаду. Она у нее вишнево-красная.

– Это все из-за платья. Играть в переодевания не всегда удобно, тем более если наряжает тебя мужчина.

– С платьем все отлично.

– Знаешь, солнышко, я очень тобой горжусь.

Что?

– Что?

Если она и слышит удивление в моем голосе, то никак на него не реагирует.

– Ты молодец, Поппи. – Она наносит перед зеркалом новый слой помады и сжимает губы. – И доказательство тому – сегодняшний вечер.

Искра надежды, которая вспыхивает у меня в груди, – очень опасная штука, я это знаю. Но тем не менее она разгорается.

– Что ж… я рада, что ты так думаешь. – Я нервно почесываю затылок, внезапно растерявшись, что делать с такой матерью. Которая, судя по всему, мной гордится. – Как я уже говорила, ничего еще не решено. Я все равно должна еще разослать заявления, так что точно узнаю только через несколько месяцев.

Мама равнодушно смотрит на меня.

– Ах да, ты про это… Ну, этим я тоже горжусь… – Она подходит ближе, берет меня за руку и улыбается так, будто хочет поведать какой-то секрет. – Но, солнышко, на самом деле я имела в виду твою интрижку с этим мальчиком. Ты молодец. Обаяние, богатство и красота редко сходятся в одном человеке.

Мой мозг вычленяет единственное слово.

– Адриан – не интрижка. Он мой парень.

Мама пожимает плечами.

– Парень так парень. Роман, увлечение. Как хочешь, так и называй.

– Он мой парень.

Сначала управляющий отелем, теперь моя мать – с таким же успехом я могла бы приклеить ярлык на лоб Адриану, чтобы избежать дальнейших недоразумений.

– Да ладно, это неважно. Ты напомнила меня в этом возрасте. Ну, до того как…

…появилась я.

– То есть, когда ты три года подряд приезжала домой без кавалеров, я уже начала терять надежду на то, что в тебе есть хоть капля моего обаяния. – Она восхищенно шепчет: – Теперь я вижу, что ты все это время пыталась поймать рыбу покрупнее.

С таким же успехом она могла бы залить эту искру холодной водой.

– Нет, это не… – Я качаю головой. – Все не так, как ты думаешь.

Мама выгибает бровь.

– Да ты не скромничай, милая. Я за тебя очень рада. – Она скользит взглядом по моему платью. – Уговорить его приехать на все праздники, на этот ужин, и это платье… Ты явно, пока он рядом, выжимаешь из него все по максимуму.

Я отдергиваю руки и отступаю на шаг назад.

– Вообще все не так. Я не развожу Адриана на деньги.

– А я этого и не говорила. Уверена, какие бы деньги ни потратил на тебя этот парень, он сделал это исключительно по своей доброй воле. Ты, наверное, даже ничего у него и не просила.

– Так и есть. Я ничего не просила. – Мне не нравится, что приходится оправдываться, тогда как моя мать просто делает то, что умеет лучше всего, – пытается пробить брешь в моей жизни.

– И я бы тебя не осудила, если бы ты это сделала, солнышко, – говорит она мягче. Как будто я неразумное дитя. – Мужчины, особенно такие мужчины, как он… их внимание мимолетно. Так бери все, что можешь, пока можешь.

Внутри меня растет раздражение.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Это не интрижка, и внимание Адриана не мимолетно. Это он пытается уговорить меня поехать с ним в Гарвард.

Она молча меня рассматривает.

А затем начинает хохотать.

Это не то кокетливое хихиканье, которым она перемежала свой рассказ о знакомстве с Риком, и даже не тот смешок, с которым она унижала мои картины.

Это резкий, острый вой, вобравший в себя тридцать шесть лет горечи, – и я чувствую, как каждый год отражается от стен уборной.

Я едва сдерживаю дрожь.

– Ох, Поппи, – медленно произносит она. – Бедняжка. – Она встает передо мной, обхватывает мое лицо ладонями, заставляя меня смотреть ей в глаза. – Ты бедная наивная дурочка. До тебя до сих пор еще не дошло, да?

Я сдерживаюсь, чтобы не начать задавать ей вопросы. Не собираюсь доставлять ей удовольствие, проявляя свое любопытство.

Мне просто нужно выйти из этой уборной.

Не хочу я слушать то откровение, до которого она додумалась после одного-единственного ужина с Адрианом.

Но я так и остаюсь стоять на том же самом месте.

– Не сомневаюсь, ты думаешь, что у вас с этим мальчиком что-то серьезное, – тихо произносит она. – Но, солнышко, ты должна меня выслушать. Тебе нужно смотреть на вещи реально. Это интрижка. Либо ты усвоишь это прямо сейчас, либо поймешь через три месяца, когда он переключит свое внимание на что-то другое.

Я фыркаю.

– Ты не знаешь этого наверняка.

– Поверь мне, уж я-то знаю, – твердо заявляет она. – Неважно, что он тебе говорит, милая. Неважно, что покупает для тебя. Мужчин привлекают новенькие блестящие игрушки. Пройдет пара месяцев, и ты уже не будешь новенькой и блестящей, так что он отправится на поиски следующей. Для твоего же блага подготовиться к этому сейчас, когда…

– Замолчи! – Я вырываюсь из ее рук. – Ты – последний человек, от которого я хотела бы услышать советы об отношениях с мужчинами.

Она хмыкает.

– Да неужели?

Я понимаю, что ступила на опасную территорию, в одном шаге от того, чтобы нанести глубокую рану, которую вряд ли смогу залечить.

Мне стоило бы заткнуться и дать ей высказаться – что я и делала весь сегодняшний вечер.

Что я и делала изо дня в день всю свою жизнь.

Почему только ей позволено ранить?

Почему из нас двоих именно мне приходится быть взрослой?

Даже сейчас, скрестив на груди руки и с вызовом задрав подбородок, она легко вжилась в свою роль. Мама может наговорить все что угодно, понимая, что все это я покорно проглочу.

Не в этот раз.

– Именно так, – твердо говорю ей, и вспышка удивления искажает ее лицо. – Ты не можешь отзываться об Адриане так, будто он всего лишь очередной неудачник, три месяца просиживающий наш диван. Это не Эд. Это не Стив. И не Джереми. И уж точно не Рик.

Как я и думала, последнее задевает маму за живое.

– Не смей говорить плохо про Рика. Он…

– «Он» что? – огрызаюсь я. – Тунеядец? Алкоголик? Ловелас? Честно, мам, ты смотришь на Рика так, будто он собственноручно развесил на небе звезды, тогда как я ни разу не видела, чтобы он хотя бы чертову картину на стену повесил.

Мама прочищает горло.

– Знаешь ли, я думала, ты проявишь к нему больше уважения, учитывая, что он…

– Заменяет мне отца? – смеюсь я. – Действительно. Рик – отчим года. Берет меня с собой на рыбалку. Звонит поболтать о том, как прошел мой день. Беспокоится о том, чтобы я приехала на Рождество домой. Дает отеческие советы. – Я стучу пальцем по подбородку, как будто задумалась. – Так, стоп. Он же ничего из этого не делает.

Мама открывает рот.

И закрывает.

– Я знаю, что у меня стандарты в отношении отца довольно низкие, учитывая, что у меня никогда его не было, но с трудом терпеть мое присутствие – не считается. Рик никогда обо мне не заботился и никогда не собирался заботиться, как бы ты себя и меня ни убеждала.

Наверное, нехорошо испытывать такое удовлетворение при виде того, как мать заметно вздрагивает от моих слов.

Впервые в жизни я с радостью раню ее так же глубоко, как она ранила меня.

– Это не… – Она яростно качает головой. Нижняя губа начинает дрожать. – Как у тебя язык повернулся такое сказать? Ты просто хочешь, чтобы я расстроилась. Ты не хочешь, чтобы я была счастлива. Никогда не хотела.

– Ты всегда заботилась только о собственном счастье! – выкрикиваю я, а затем замолкаю, понимая, что кричала слишком громко. Добавляю тише: – И ты никогда не забывала напомнить мне, что именно я – причина того, что ты несчастна. Ты винишь меня за то, что не поступила в колледж, за то, что застряла в Мобиле. За то, что не нашла какого-нибудь милого парня с белым воротничком, который надел бы тебе кольцо на палец.

– Я никогда тебя не винила. Это благодаря мне у тебя была крыша над головой и еда на столе. Я многим пожертвовала, но не дождалась от тебя никакой благодарности. Что бы я ни делала, тебе все мало.

– А тебе всегда мало того, что делаю я. Ты можешь сколько угодно говорить о самопожертвовании, но именно меня всегда отодвигают на второй план.

Далеко ходить не надо – ты оставила меня в Рождество с незнакомыми людьми, а сама укатила с Ральфом в Калифорнию. Ты всю свою зарплату потратила на рождественский подарок для Эда. Ты сказала Стиву, что я твоя младшая сестра, чтобы удержать его. – Длинный список обид на мать, который копился много лет, вываливается в одночасье. – Ты пришла в восторг от Лайонсвуда, и не потому, что я поступила в лучшую школу-интернат, а потому, что ты наконец-то можешь девять месяцев в году жить с Риком сказочной жизнью без детей. А сегодня, когда я привожу домой кого-то, кто небезразличен мне, ты всячески пытаешься и его принизить. Но я не позволю тебе проецировать на меня свое паршивое везение в отношениях с мужчинами. – Когда заканчиваю, я едва дышу.

Мама пускает слезу – свое главное оружие, – но на этот раз я не испытываю привычного чувства вины.

Только облегчение.

Мне раз в десять легче теперь, когда не пытаюсь спрятать подальше груз проблем, накопившихся за восемнадцать лет.

Мама продолжает плакать, и я понимаю, что мы выясняем здесь отношения уже не меньше десяти минут, а Адриан остался наедине с Риком.

Я тяжело вздыхаю.

– Знаешь, мам… Сегодня и так много всего случилось, да и Адриан, уверена, уже потерял меня, так что мне пора возвращаться. Мы можем вернуться к этой теме как-нибудь в другой раз.

Скорее всего, никогда.

Я кладу руку на дверную ручку, но меня останавливает голос мамы:

– Поппи.

Последнее слово всегда должно оставаться за ней.

Я неохотно оборачиваюсь.

– Ты ошибаешься в одном. – Мама вздергивает подбородок, тушь размазалась у нее по щекам. – Мне не везло с мужчинами, это правда… но то, что я сказала раньше, – это тоже правда. И ты можешь считать меня худшей матерью на свете, но я не хочу видеть тебя с разбитым сердцем.

Я качаю головой.

– Я не собираюсь это даже обсуждать. Адриан – это не интрижка. Он мне нравится. Я ему нравлюсь. У нас есть будущее.

Странно так безапелляционно заявлять это, когда месяц или два назад была уверена, что его нет.

– Ох, солнышко. – В ее заплаканной улыбке нет ничего, кроме жалости. – Такие мужчины, как он, не женятся на таких девушках, как мы. Им нравится заниматься с нами сексом. Им нравится с нами встречаться. Им нравится покупать нам красивые вещи. Они даже могут считать, что влюблены в нас, но в конечном итоге они женятся на женщине своего круга с прекрасным происхождением. На той, кого они смогут привести домой, представить своей семье и друзьям.

Я сглатываю ком, образовавшийся в горле.

– Адриан не такой.

– Солнышко, они все не такие.

– Нет, у нас с ним есть история, – начинаю спорить я. – Он хочет будущего. Это он настоял, чтобы я поступила в Гарвард. Он хочет…

– Он хочет, – перебивает она. – Это не значит, что он это сделает. Милая, обещания – это всего лишь слова. – Она шмыгает носом и делает шаг ко мне.

– Адриан не бросает слова на ветер. Он относится к ним серьезно.

– Он познакомил тебя со своей семьей?

– Э-э-э, нет. Пока еще нет. Это сложно, нужна подгото…

– Он сказал, что любит тебя?

Я мешкаю, ее вопрос застает меня врасплох. Но кажется, это и есть ответ.

– Ах, Поппи, – говорит мама, и голос ее полон жалости. – Он даже не сказал, что любит?

Я краснею, мне хочется поспорить, но во рту внезапно становится слишком сухо.

Она подходит вплотную. Кладет руки мне на плечи.

– Милая, послушай меня. – Ее ногти легонько впиваются мне в плечи. – Не позволяй разбить себе сердце. Отправляйся в Гарвард, или в Нью-Йорк, или куда угодно ради своих художественных штуковин, но не делай это только ради него. Может, этот мальчик сейчас и обещает бросить весь мир к твоим ногам, но в действительности никогда этого не сделает. Они никогда не выполняют того, что обещали. Не для таких девушек, как ты.

Она пристально смотрит на меня, и я вижу, что это не очередная брешь, которую она пытается пробить в моей жизни. Это не попытка меня задеть. Она действительно верит в то, что говорит.