Когда мне было лет десять-одиннадцать, мы с мамой три месяца жили в одном из затрапезных мотелей на шестьдесят пятом шоссе.

Мне там очень нравилось.

Там было бесплатное кабельное телевидение, обеды из торгового автомата и бассейн, такой маленький, что, раскинув руки, я могла бы коснуться обоих его бортиков. Но все же это был самый настоящий бассейн.

Это воспоминание всплывает из дальнего уголка памяти, когда Адриан привозит меня в маленький уютный бутик-отель на берегу залива.

Он не такой вычурный и кричащий, как те роскошные отели, которые я видела в кино, но один взгляд на винтажную мебель и благородный старинный паркет – и сразу понятно, что он рассчитан на клиентов высшего класса. На стенах развешаны электрогитары, и я едва не охаю от изумления, когда на одной из них замечаю автограф Джимми Хендрикса.

– Мистер Эллис, если вам что-нибудь понадобится – что угодно, – пожалуйста, звоните безо всякого стеснения. – Управляющий отеля повторяет это раз в пятый, с такой готовностью, будто и правда по первому же его требованию отдал бы почку или половину печени.

– Благодарим вас за гостеприимство, – кивает Адриан. – И за абсолютную конфиденциальность. – Резкость в тоне его голоса безошибочно дает понять: это не просьба, а приказ.

– О, разумеется. – Улыбка управляющего растягивает его пышные усы на половину лица. – Здесь вас гарантированно никто не побеспокоит, вас и вашу… – Он задерживает на мне взгляд чуть дольше, чем нужно, очевидно пытаясь понять, какие отношения нас связывают.

– Подругу, – подсказывает Адриан. – Благодарю вас.

Не девушка.

Подруга.

Термин расплывчатый, и это может значить что угодно – от «Да! Мы друзья, знаем друг друга с пеленок» до «Да. Мы друзья. Я подобрал ее минут пять тому назад на улице».

И, судя по короткой фальшивой улыбке в мой адрес от управляющего, я понимаю, за кого он меня принял.

Это слово преследует меня даже в лифте. Гладкая сталь окружает нас с четырех сторон, а Адриан набирает код доступа на верхний этаж.

– Ты назвал меня своей подругой, – выпаливаю я и, как только эти слова слетают с губ, чувствую себя глупо.

И еще глупее, когда он поворачивается и смотрит на меня сверху вниз, а уголки его рта изгибаются в довольной усмешке.

– А что такое? Тебя это задевает, милая?

Я закатываю глаза.

– Конечно же нет. Это же ты у нас помешан на ярлыках… Мне просто интересно.

Судя по тому, как он улыбается все шире, мне не верится, что он купился на это объяснение, но все равно отвечает:

– В таких вопросах следует соблюдать осторожность. Оставь простор для фантазии. Одно-единственное фото, один «эксклюзивный источник», сливший информацию прессе, и мне придется по телефону разбираться со взбешенными родителями. – На последнем слове он морщится.

Точно.

Его родители.

Те самые, для встречи с которыми нужна «серьезная подготовка».

Хочется напомнить ему, что он не проявлял осторожности, когда, пролетев через всю страну, ввалился в дом к моим родителям, но вместо этого спрашиваю:

– А в Лайонсвуде ты не думаешь об осторожности?

Он пожимает плечами.

– В Лайонсвуде все иначе. Все прекрасно знают, что с прессой общаться себе дороже. А мои родители не особо обращают внимания на слухи о моих девушках или татуировках. – Он морщит нос, как будто последнее вызывает у него отвращение.

– Знаешь, татуировку ты мог бы и набить. Не такая это и неправдоподобная сплетня.

Он фыркает.

– Я бы никогда не набил татуировку.

Лифт издает звуковой сигнал, открывая двери в наш номер и прерывая наш разговор.

Вот это да!

Адриан проходит вглубь номера.

– Извини, тут очень скромно, в Алабаме выбор… – Адриан ставит наши сумки на бордовое кресло, – …ограничен.

Я не отвечаю, целиком поглощенная обстановкой номера, который какой угодно, но только не скромный.

Люкс полностью выполнен в стиле лофт: высокие потолки, кирпичные стены и огромные окна, сквозь которые льется естественный свет.

А на стене висит гитара Fender.

С автографом Эрика Клейтона.

От желания у меня сводит живот.

Как бы мне хотелось рисовать в таком месте.

Вид на просторную гладь залива Мобил прекрасен сам по себе, но, если приглядеться, можно увидеть несколько небоскребов в центре города, подпирающих горизонт.

На миг мне кажется, что там вдали не Мобил, а какой-то другой город. Нью-Йорк, или Лос-Анджелес, или Чикаго. Город, наполненный людьми и бесконечными возможностями.

И я могла бы стать его частью.

Я отворачиваюсь от окна, когда желание почти причиняет боль, и тут же щеки становятся такими же красными, как пионы на прикроватной тумбочке.

Так и застыв над креслом, Адриан задумчиво наблюдает за мной, и мне кажется, что он может прочитать мои мысли.

Интересно, как я выгляжу в его глазах? Ошеломленная тем, что он считает «ограниченным выбором»?

Вот бы мне научиться читать его мысли.

Прочищаю горло.

– Ты не должен извиняться. – Чтобы скрыть румянец, опаливший мне щеки, захожу в ванную комнату. Здесь полный комплект: и душевая, и старинная черная ванна на подиуме. – Ни за что. И наверное, никогда, – бросаю через плечо.

Адриан смеется.

* * *

– Детка, твои рисунки великолепны, но должен признаться… совсем не так я представлял себе время, которое мы проведем наедине в гостиничном номере, – доносится до меня голос Адриана с другого конца комнаты, где он устроился с книгой на кровати.

Я очень рада, что сижу на кресле, закинув ноги на подлокотник, и он не видит моего лица в этот момент и алого румянца на щеках.

Кладу карандаш на незаконченный набросок осеннего пейзажа Лайонсвуда и вздыхаю.

– Знаю. Но мне нужно срочно его доделать. Скоро заканчивается прием в Пратт, а мне не хватает в портфолио еще нескольких работ.

Предполагалось, что это станет одним из немногих плюсов трехнедельного изгнания в Мобил – уйма времени, чтобы сесть и закончить заявку на поступление в Пратт.

После недолгого молчания Адриан спрашивает:

– Значит, ты твердо решила поступать в Пратт?

– Конечно. – Я с недоумением выглядываю из-за подлокотника кресла. – Это одна из лучших художественных школ в стране. А почему ты спрашиваешь?

К моему удивлению, он захлопывает свой медицинский талмуд, поднимается и подходит, чтобы подсесть ко мне. Я хочу подвинуться, чтобы дать ему место, но Адриан просто берет мои ноги и кладет себе на колени.

– Просто удивлен, только и всего. Не думал, что ты станешь складывать все яйца в одну корзину.

– Ну, у меня не все в одной корзине. Я и в другие школы подала. Школа дизайна на Род-Айленде, Калифорнийский институт искусств, Чикаго… – Я загибаю по очереди пальцы. – Но Пратт – это Святой Грааль.

Адриан нежно вырисовывает пальцами узоры у меня по ногам.

– А если ты не поступишь ни в один из них?

Я выпрямляю спину.

– Я подаю заявления в десять разных художественных школ. Уверена, что хотя бы в одну точно поступлю. – Обязательно.

– Конечно поступишь, малыш, – соглашается он с той же слащавой снисходительностью, с которой родители кормят детей с ложечки, поддакивая, когда те говорят, что хотят стать принцессами или полететь в космос.

– Поступлю, – повторяю тверже.

Он похлопывает меня по икре.

– Уверен, у тебя все получится.

– У меня серьезное портфолио и аттестат из Лайонсвуда. Его одного бы хватило, чтобы меня приняли по крайней мере в половину этих школ, включая Пратт.

Адриан неопределенно хмыкает.

Я шумно выдыхаю.

– Перестань.

– Что перестать?

– Перестань делать вид, что соглашаешься со мной, когда я вижу, что ты явно мыслями витаешь где-то в облаках. Просто скажи, о чем ты на самом деле думаешь.

Он вздыхает.

– Знаешь, ты талантливый художник, и аттестат Лайонсвуда это большой плюс тебе, но…

– Но? – с нажимом говорю я.

– Но в этом году в твоем расписании не было уроков живописи…

– Но я все равно получила рекомендательное письмо от мисс Хэнсон…

– Но, по твоему собственному признанию, оценки у тебя так себе.

– Но и не ужасны.

– Но это бросается в глаза, если учитывать, что ты не ходишь на внеклассные занятия…

– Я ходила\ – перебиваю его. – Занималась по вторникам в столярном кружке на втором году… три недели… – Я морщу нос. – Ладно, возможно, маловато внеклассных занятий, но в свою защиту скажу, что я целиком и полностью сосредоточилась на рисовании и получении проходного балла по всем предметам.

Адриан разминает мои напряженные мышцы ног.

– Детка, ты стараешься, но не уверен, что в Пратте это оценят. Ты должна быть готова к тому, что они увидят в тебе ученицу с посредственной успеваемостью, несмотря на то что ты прошла по результатам экзаменов в престижную школу. – Он поглаживает мою лодыжку. – А после зачисления тебе в любом случае понадобятся деньги: за обучение, питание и проживание на Манхеттене…

Я сглатываю, не желая признавать, что он посеял во мне зерно сомнения.

– Я знаю. Я все это знаю. Я уже узнавала про стипендии и гранты. Материальную помощь. Найду работу. Две, если будет нужно. И если в Пратт не поступлю… – я сквозь зубы втягиваю воздух, предвкушая, что то, что скажу, оставит во рту неприятный привкус, – …тогда Род-Айленд. Или Калифорния. Или Чикаго. Или…

– Гарвард, – перебивает он.

Я на секунду замолкаю.

– Гарвард?

Адриан кивает, но не вдается в подробности.

Я качаю головой.

– Знаешь, по правде говоря, я даже никогда всерьез не рассматривала ни один университет из Лиги плюща. Не говоря уже о Гарварде.

– Ну, в Гарварде отличная художественная школа, – замечает Адриан. – И на будущий год на факультет придет новый преподаватель. Какой-то известный художник. Если не ошибаюсь, его зовут Рори. Надо почитать в буклете.

Сердце начинает биться чаще.

– Ты имеешь в виду Рори Хубера? Это же он автор той потрясающей серии о Геракле, которую выставляли в Афинах. Он взорвал арт-сообщество и… – Я обрываю себя на полуслове, когда вижу, как губы Адриана начинают растягиваться в довольную ухмылку, и недостающий кусочек пазла встает на свое место. – Подожди. Подожди секунду. Ты ведь сам собрался в Гарвард. – Я вырываюсь, пытаясь подняться с кресла, но у него железная хватка. – И сейчас пытаешься меня туда заманить?

Какая же я дура, что сразу не догадалась! Он с самого начала подрывал мою веру в Пратт.

Видит бог, он ни единого слова не произносит без какого-то тайного умысла.

И, даже видя, что я раскусила его игру, Адриан строит из себя невинность.

– Милая, я не пытаюсь заманить тебя туда. – Он берет меня за руки и притягивает к себе. – Просто считаю, что тебе стоит рассмотреть все варианты.

– Я не рассматривала Гарвард от слова «совсем».

– Почему нет?

Почему нет? Серьезно?

Как будто я просто выбираю между китайской и итальянской кухней. Как будто это просто еще один бренд на полке магазина, так же доступный мне, как и все остальное.

Я не могу сдержать смех.

– Потому что знаю наверняка: туда берут меньше пяти процентов и, как ты верно заметил, аттестат Лайонсвуда не компенсирует мою посредственную успеваемость и недостаточную активность на внеклассных мероприятиях. Лучше я эти восемьдесят баксов вступительного взноса брошу в фонтан желаний.

– Что ж, в любой другой ситуации я бы тобой согласился… – Мне не нравится, как блестят его темные глаза. Ужасно не нравится. – Но в этом и есть выгода отношений с Эллисом, детка.

Во рту становится сухо, как в пустыне Сахара.

– Что ты предлагаешь?

– Моя семья на короткой ноге с деканом Гарварда. Он частый гость на званых обедах, которые устраивает мама, – по крайней мере, на тех, что проходят на Восточном побережье. Он дал мне свой номер телефона уже несколько лет назад. Не сомневаюсь, что достаточно будет одного звонка, чтобы твое заявление рассмотрели в особом порядке и выделили тебе необходимую финансовую помощь.

Я молча на него пялюсь.

– Один звонок? И все?

Адриан криво усмехается.

– Ну, это и плюс негласное обещание щедрого пожертвования, когда войду в совет выпускников. Он тоже получит свой кусок пирога.

И снова мне кажется, что весь мой мир накренился вправо на сорок градусов, а мозг отчаянно пытается сохранить равновесие.

Я делаю глубокий вздох.

И еще один.

И еще.

– Ты предлагаешь мне Гарвард… – язык такой тяжелый и словно прилип к нёбу, – …как будто на блюдечке с голубой каемочкой.

Адриан ухмыляется, явно забавляясь моим замешательством.

– Если ты хочешь блюдечко, могу позвонить, чтобы принесли в номер.

– Это… – Я качаю головой. – Так нельзя.

– Почему же? – Адриан приподнимает брови.

Я с трудом подбираю слова.

– Потому что…

Потому что это не симпатичная сумочка, или пара туфель, или красивое платье в подарочной коробке, которое подкинули в комнату в общежитии.

Речь идет о четырех годах моей жизни.

Четыре года, которые я уже распланировала.

– У меня уже есть план. И я не могу от него отказаться.

– Не отказаться, – возражает Адриан. – Просто немного подкорректировать.

Я фыркаю.

– То, что ты предлагаешь, – это не «немного подкорректировать». Это развернуться на сто восемьдесят градусов.

– Я бы сказал, на девяносто. Мы с тобой оба знаем, что как художник ты состоишься где угодно. Пратт – не единственная художественная школа с всемирно известными преподавателями.

Я очень неохотно должна признать, что по большому счету он прав.

Может, это то самое проклятие Святого Грааля? Я так долго убеждала себя, что Пратт – главная цель всех моих трудов, что не обращала внимания ни на что другое.

А Гарвард… что ж, это Гарвард. Люди перед ним преклоняются. Вешают в рамке на стене письма с отказами и покупают безвкусные толстовки с его символикой в надежде, что их примут за выпускников.

Сомнений нет – там будут лучшие преподаватели, гении искусства, и связи не хуже, чем в Пратте.

И еще в Гарварде будет Адриан.

Я сглатываю вязкую слюну.

– Имей в виду, я тебя насквозь вижу. Ты говоришь о Пратте и Гарварде, но у тебя есть свои скрытые мотивы. Ты хочешь, чтобы я поступила в Гарвард, потому что сам туда собрался.

Адриан наклоняет голову набок, и голос его становится мягче:

– Разве это плохо? Желание быть рядом со своей девушкой? – Он поднимает руку и нежно гладит меня по волосам. – Мы снимем милую маленькую квартирку где-нибудь недалеко от кампуса. Будем встречаться после пар и вместе заниматься в библиотеке. По выходным будем гулять по городу завтракать, я буду водить тебя по магазинам и покупать тебе все, что твоя душа пожелает.

Он поглаживает большим пальцем мою скулу, а мне даже слов не нужно – эта идиллическая картинка и так стоит перед глазами.

Из его уст звучит так просто.

И тот факт, что у него есть желание, чтобы я была с ним, что он думает о будущем за железными воротами Лайонсвуда, вызывает опасную теплоту внутри.

Но это же Адриан.

С ним никогда не бывает так просто.

– Ты все равно пытаешься меня подкупить, – настаиваю я. – Купить мне место в Гарварде.

В ответ на мое обвинение он лишь шире улыбается, а в темных глазах пляшут огоньки веселья.

– Твое возмущение слегка попахивает лицемерием, не находишь?

Я качаю головой.

– Нет, я не…

– Это скорее комплимент, – перебивает он мягко. – Знаешь, это меня в тебе восхищало с самого начала.

– Что? Мое лицемерие?

– Твое упорство. – Его взгляд скользит вниз на наши сплетенные пальцы. – Ты в первый же день заявила, что собираешься стать художником.

– Я помню.

И еще помню, что Адриан – едва ли не единственный, кто воспринял меня всерьез. Он не поднял меня на смех. Не сказал, что это идиотский план. Он просто поверил мне.

– В твоем голосе не было ни тени сомнения, ни капли неуверенности. Ты заявила, что просто сделаешь так, как того хочешь. – Он смотрит на меня, и сила его взгляда не дает мне сдвинуться с места. – Я видел, что ты ничуть не шутишь. И все же тогда не до конца понимал, насколько ты серьезна. Такая целеустремленность… это редкость. Люди постоянно чего-то хотят. Всю жизнь мечтают о деньгах, карьере, лучшей жизни, но большинству не хватит духа пойти и вырвать зубами то, что им нужно. У тебя хватит. Тебе не занимать упорства и выдержки. И Лай-онсвуд – тому доказательство. – Его лицо озаряет теплая улыбка, смягчая черты. – К чему я все это говорю, – продолжает, вырывая меня из раздумий и до того, как успеваю себя накрутить. – Не надо делать вид, что ты выше использования преференций, которые можешь получить. Ты не хуже меня знаешь, что такие, как я, нисколько этого не стесняются.

В глубине души я ненавижу его за такую прямоту. И после четырех лет, которые провела в Лайонсвуде, понимаю, насколько он прав.

Истинное богатство моих одноклассников – не в дизайнерских сумочках и туфельках на красной подошве. Оно заключается в связях. Отчим Софи, который играет в гольф с практически полным составом приемной комиссии Дартмута. Или целая команда репетиторов и консультантов, которых нанимала мать Авы, как только она сделала свои первые шаги. А еще мать Адриана, приглашающая декана Гарварда на званый обед.

Как бы сильно я ни старалась, как бы усердно ни училась, как бы ни корпела над рисунками, я всегда буду играть в эту игру только с половиной колоды карт, а все козыри будут у них.

И в Пратте будет то же самое.

Если поступлю, меня ожидает тот же расклад. Мне придется блефовать перед теми детишками, которые брали частные уроки рисования, едва научившись карандаш держать.

В голове звучит голос, подозрительно похожий на тембр Адриана: «Разве ты не заслужила несколько козырей? Посмотри, как ты старалась ради Лайонсвуда. Это ли не доказательство твоего упорства?»

А потом, как удар током, меня пронзает другая мысль: «Или просто доказательство того, что ты безо всяких колебаний берешь то, что тебе не принадлежит. Йен Кризи заслужил поступить в Лайонсвуд. Это он усердствовал».

От внезапно нахлынувшего чувства вины в горле встает ком.

Несколько комплиментов – и я уже готова убедить себя, что это меня лишили каких-то там возможностей, когда в этой истории настоящая жертва вовсе не я.

При любом раскладе именно Иен Кризи должен сейчас готовиться к поступлению в Лигу плюща, а не подрабатывать в затхлом гараже Рика за пару банок дешевого пива. Вместо этого ему бы планировать свое светлое будущее.

Но вот я здесь, пытаюсь мошенническим путем проложить дорогу к своему.

Адриан во мне ошибается.

Упорства во мне нет.

Я воровка.

– Милая? – Он выжидающе смотрит на меня.

– Ты как тот самый дьявол у меня на плече, – бормочу я.

– С удовольствием побуду твоим дьяволом. – Его улыбка становится чуть озорной, отчего сравнение кажется еще уместнее. – Необязательно принимать решение сию секунду, у нас еще две недели каникул, чтобы отдохнуть на полную катушку. Так что подумай. – Его спокойная самоуверенность и убежденность говорят о том, что он уже точно знает, какой выбор я сделаю.

Открываю рот, чтобы ответить, но Адриан подхватывает меня на руки и поднимает с кресла, и от неожиданности я едва не вскрикиваю. Кажется, что в его руках я ничего не вешу.

– Пойдем спать, милая, – мурлычет он.

Он разворачивается, а желудок у меня болезненно сжимается.

Здесь всего одна кровать.

Конечно, я заметила ее, как только мы вошли в номер, но между восторгом от вида из окна и спорами о моем будущем мозг так и не осознал, что это значит: сегодня мы будем спать в одной кровати.

Впрочем, это большая кровать.

На ее фоне кажутся жалкими и узкая кровать в общежитии, и продавленный матрас в трейлере.

Как минимум размер кинг-сайз с искусной резьбой ручной работы на изголовье, и даже с виду понятно, что постельное белье мягкое, как облака.

Но кровать все равно одна на двоих.

Адриан укладывает меня на темные шелковые простыни, а сам идет в душ, и у меня не выходит из головы одна-единственная мысль: «Мы займемся сегодня сексом?»

Сердце отчаянно колотится.

Ну а чем еще могут заниматься молодые люди в гостиничных номерах?

Видит бог, каждый год после выпускного бала в округе Мобил случаются одна-две, а то и три внезапных беременности.

И, несмотря на чудовищный комплекс превосходства, который присущ большинству учеников Лайонсвуда, они всего лишь променяли мотели с почасовой оплатой на загородные дома, люксовые номера в отелях и – в крайнем случае – семейные яхты.

Да, секс – это именно то, что случается, когда девушку и юношу с бурлящими в крови гормонами оставляют без присмотра в гостиничном номере.

Но Адриан не из тех, кто поддается влиянию гормонов.

Он не пускает слюни, когда Милли Роджерс сверкает трусами, слишком рьяно болея за команду по лакроссу. Он не оценивает успешность прошедших выходных по количеству баз, которые прошел с девушкой. Он не заманивает девушек из Сидарсвилля под предлогом «как-нибудь показать семейную яхту».

Как ни странно, физическая близость – единственное, чего не требовал от меня Адриан. Конечно, где-то он мог приобнять меня за талию или накинуться с поцелуями, но ровно настолько, чтобы заставить меня захотеть продолжения, но еще задаться вопросом, хочет ли он этого.

А еще была ночь после бала.

Щеки пылают, и я прислушиваюсь, льется ли еще вода в душе, а потом мысленно возвращаюсь к тому вечеру, когда он прижал меня к раковине в уборной декана, завладел моими губами, а затем слизал с пальцев следы моего возбуждения.

Внизу живота закручивается обжигающая спираль.

Тогда это напугало меня, но сейчас…

Я откидываюсь спиной на кровать, представляя, каково это – когда он прижимает. Шелковые простыни, безусловно, мягче, чем холодный мрамор раковины. Здесь более чем достаточно места, чтобы раздвинуть ноги так широко, как только возможно, и руки тоже.

Могу поспорить, он бы их прижал к кровати.

А может, просто связал бы.

И ноги тоже.

Мне некуда было бы деться, я была бы полностью в его…

Шум воды затихает.

Поспешно сажусь, надеясь, что ничем не выдам свои маленькие фантазии.

А может, ему просто все это не интересно и он пресытился всем этим еще до того, как мы познакомились.

Эта мысль мгновенно меня отрезвляет.

Разве не пытался он в тот вечер что-то доказать? Он разозлился. Хотел, чтобы я уяснила, что принадлежу ему, и теперь, когда доказал…

Мои размышления прерывает стук открывшейся двери ванной комнаты. На пороге появляется Адриан – с голым торсом и полотенцем, обернутым вокруг бедер.

– Вода еле бежит, невозможно промыть такие волосы, как у меня. – Первое, что он произносит. – Придется пожаловаться.

– Да нет, кажется… – Язык вдруг отчего-то прилипает к нёбу. – По мне, все прекрасно. – Более чем прекрасно.

Не только потому, что влажные кудри прилипли у него ко лбу идеальными завитками, но еще и потому, что капли воды начали стекать по его туловищу, лишь подчеркивая рельефные кубики на животе.

Надо запретить быть настолько красивым.

В прошлый раз, когда видела его без рубашки, старалась не пялиться.

На этот раз у меня нет того смущения, так что с удовольствием разглядываю каждый сантиметр его обнаженной кожи.

Скольжу взглядом по талии, выступающим тазовым косточкам, косым мышцам живота, к дорожке темных завитков волос, исчезающей под полотенцем.

Во рту пересыхает.

– Увидела что-то, что тебе понравилось?

Я поспешно перевожу взгляд на лицо Адриана. Его губы подрагивают, как будто он с трудом сдерживается, чтобы не ухмыльнуться, а я подавляю инстинктивное желание отвести глаза.

– Возможно. – Определенно.

Да.

– Всего лишь «возможно»? – В его исполнении это слово звучит как томное мурлыканье, и, когда он надвигается на меня, а его глаза сверкают, как отполированный оникс, мне кажется, он как никогда похож на хищника. – Просто «возможно»? – Незаконно произносить такое безобидное слово настолько греховно.

Внутри меня снова вспыхивает жар или, скорее, резкий толчок желания отзывается во всем теле, когда Адриан нависает надо мной, упираясь руками по обе стороны от моего тела, так, что я оказываюсь заключена в клетку его объятий.

Дыхание учащается.

Нравится ли мне это?

Кажется, да.

И это не впервые, когда он запирает меня в своих объятиях, но сейчас между нами царит такое напряжение, что, кажется, я могу протянуть руку и сжать его.

Я фокусирую взгляд на капельке воды, скользящей вниз по изгибу его шеи, и прежде, чем успеваю осознать, тянусь и слизываю ее.

Адриан замирает от моего прикосновения, но это длится всего лишь миллисекунду, а затем я отстраняюсь с улыбкой.

– Всего лишь «возможно».

На его лице отражается искреннее изумление. Адриан никак не ожидал, что я включусь в игру.

Что ж, у меня в рукаве тоже припасено несколько козырей.

Но конечно, Адриан быстро берет себя в руки в присущей ему манере, и как следует насладиться преимуществом мне не удается.

– Думаю, нам пора спать, как считаешь, детка? – В его глазах пляшут искры веселья.

Я забираюсь под одеяло, устраиваюсь рядом с ним и позволяю Адриану притянуть себя поближе, стараясь игнорировать жгучее разочарование.

Адриан нежно целует меня в макушку.

– Спокойной ночи, милая.

И только сейчас, когда моя голова покоится у него на груди, я понимаю, что сердце у него стучит как отбойный молоток.