– Ты же знаешь, солнышко, мы прежде всего беспокоимся о тебе. – Мама сидит напротив меня за кухонным столом, сложив руки на коленях, умоляя взглядом признаться во всем. – Рик о тебе беспокоится.

– Ну да, – пожимаю я плечами. – Так сильно беспокоится, что даже из гаража некогда выйти, чтобы об этом поговорить. – Для человека, который воспринимает теории заговора как истину в последней инстанции, Рик чертовски искусно манипулирует мамой. Брошенное им семя сомнения неизбежно прорастает в сорняк, с которым потом мне же и приходится бороться.

Мама качает головой.

– Поппи, я серьезно. Не знаю и знать не хочу, чем там балуются богатенькие детишки в твоей школе, но у меня не будет дочери-наркоманки. Только потому, что тебе исполнилось восемнадцать…

– Я не наркоманка. – Раз пять уже это повторила и чувствую, что с каждым разом терпения остается все меньше.

– Рик говорит, что с тех пор, как приехала, ты ведешь себя очень странно и стала агрессивна. Вечно сидишь взаперти в своей комнате или пропадаешь неизвестно где.

– Рик несет всякую чушь.

Мама скрещивает руки на груди, и я понимаю, что сейчас она инстинктивно собралась защищать Рика.

– Поппи, я знаю, ты расстроена, но не стоит так говорить о твоем отчиме. Я доверяю его словам…

– Больше, чем мне?

Она запинается.

– Я не то хотела…

– Либо ты веришь Рику, либо ты веришь мне.

Терпеть не могу играть в эти игры, потому что не всегда уверена, что она выберет меня, но иногда это просто необходимо.

Мама вздыхает, потирая переносицу, и кажется, что синяки под ее глазами стали еще темнее.

– Поппи.

– Я знаю, что Рик беспокоится… – Мне тяжело дается эта фраза. – Но я не наркоманка. Я запираюсь в комнате для того, чтобы порисовать. Пропадаю в публичной библиотеке, чтобы заполнить заявки на поступление в колледжи. И мне не нужно быть под кайфом, чтобы поругаться с Риком.

Мама снова вздыхает, и я думаю, что уже убедила ее, но она продолжает:

– Знаешь, не только он переживает.

Я выгибаю бровь.

– О чем это ты?

Она протягивает руку через стол и кладет поверх моей.

– Не знаю, стоит ли тебе говорить об этом, но… что-то в тебе изменилось, солнышко. Не могу сказать, что именно, но, когда смотрю на тебя, вижу, что по сравнению с тем, какой была прошлым летом, ты совсем другая. Ты похожа… – она смотрит на меня такими же карими глазами, как у меня, – …на призрака.

На мгновение меня покидает самообладание, и я боюсь, что она, благодаря пресловутому материнскому чутью, прочтет все по выражению моего лица – то, что я солгала, чтобы поступить в Лайонсвуд, то, что скрываю правду о смерти Микки, мои извращенные отношения с Адрианом…

И тут дверь с москитной сеткой распахивается.

– Где моя заначка? – В кухню вваливается Рик, хмурый, с раскрасневшимся лицом, и мама забывает обо мне.

– Что такое, дорогой? – переспрашивает она.

Рик встает перед столом.

– Мое курево. Исчезло. Я хочу знать, где оно. – Он переводит сердитый взгляд с меня на нее, без сомнения, пытаясь решить, кто из нас виновен в пропаже: жена, яростно требующая, чтобы он бросил курить, или девчонка, которую он разозлил.

Часть маминой тревоги сменяется раздражением.

– И из-за этого ты так разорался? Из-за своих сигарет?

Рик шумно выдыхает.

– Все до одной пропали. Ты же знаешь, что я держу их в гараже.

– Ну, я первый раз об этом слышу.

Рик пропускает ее слова мимо ушей и переводит свирепый взгляд на меня.

– Это ты. Девочка, ты их взяла?

– Откуда мне знать, где они? – Я закатываю глаза. – Я принимаю слишком много наркотиков, ты забыл?

Он тычет в меня мясистым пальцем.

– Не умничай, ты…

– Хорошо, хорошо, – перебивает его мама. – Рик, прекрати. Ты вроде пытался курить бросить? В любом случае сейчас самое время. У нас нет на это денег.

Рик открывает было рот, чтобы поспорить, но его прерывает резкий стук в дверь.

Мама хмурится и тяжело встает со стула.

– Надеюсь, это не Дебби, вечно ей что-нибудь надо.

Пока мама плетется к двери, шаркая ногами по линолеуму, я наслаждаюсь мимолетным удовлетворением оттого, что, хоть мне и пришлось больше часа объясняться, бросать курить придется не мне.

Так что, когда ловлю взгляд Рика, не могу удержаться от того, чтобы ехидно ему подмигнуть.

Надеюсь, ты получишь удовольствие от никотиновой ломки.

Он нелепо округляет глаза.

– Ты…

– Солнышко.

Когда оборачиваюсь, все мое самодовольство испаряется.

Земля уходит из-под ног.

Следом за мамой в кухню заходит Адриан Эллис.

– Поппи. – Тон мамы обещает расплату, когда мы останемся наедине. – Ты не говорила, что твой парень нанесет нам визит.

* * *

Вот уже минут пять, как голова кружится не переставая.

Адриан Эллис с комфортом устроился на нашем диване с блошиного рынка, с восхищением разглядывая табличку из HomeGoods, как будто это произведение искусства, а не дешевая деревяшка с большими вычурными буквами: «Этот дом держится на благодарности и доброте».

– Миссис Дэвис, у вас прекрасный дом.

Даже не знаю, почему этот банальный комплимент чувствуется как удар под дых. Возможно, потому, что я знаю: несмотря на его пластиковую улыбку, в этом доме нет ничего прекрасного.

Неважно, насколько здесь чисто, трейлер вечно захламлен из-за тесноты. Табачная вонь так сильно пропитала стены, что странно, как мы с мамой не корчимся без никотина на свежем воздухе.

Прямо сейчас единственная прекрасная вещь здесь – это живые подсолнухи на кухонном столе, которые привез с собой Адриан.

И мама, кажется, тоже это понимает, судя по тому, как поджимает губы.

– Да что ты, у нас весьма скромно.

– Но ваш диван в сто раз удобнее, чем кожаный дастархан, который моя мать выписала из Таджикистана. – Он вальяжно откидывается на замызганные подушки. – И похоже, поддержка для спины гораздо лучше.

На этот раз комплимент достигает цели: ее плечи немедленно расслабляются, а улыбка теплеет.

– Вы только посмотрите, какой очаровашка, – поддразнивает она. – И красавчик к тому же. Не сказать, чтобы я ожидала чего-то другого, дочка вся в мать. – Она хихикает, но от меня не ускользает то, как она задерживается взглядом на его точеных скулах и широких плечах под белой льняной рубашкой.

Я стискиваю зубы, подавляя невесть откуда взявшийся порыв крикнуть: «Не смотри на него! Он мой!»

Но я молчу. Даже когда мама кокетливо восхищается подсолнухами.

– …еще раз прошу простить за этот беспорядок. – Укор в сторону Рика за пустые пивные банки на журнальном столике. – Мы сегодня не ждали гостей… – Мама многозначительно смотрит на меня.

– О, прошу, вас, Поппи тут ни при чем, – отвечает Адриан. Она действительно не знала, что я приеду. – Он смотрит мне в глаза, и внезапно возникает такое чувство, будто в комнате не осталось воздуха, а в памяти – причины, по которой я должна на него злиться. – И я прекрасно понимаю, в какое неудобное положение вас поставил, так что, если хотите, чтобы я ушел…

– О, нет-нет, что ты! – Она смеется. – Вовсе нет. Просто все это так неожиданно… Правда, Рик?

Пять минут тридцать секунд.

Вот сколько потребовалось Адриану чтобы очаровать маму и заставить забыть тот факт, что на ее пороге без предупреждения появился незнакомец.

Судя по виду Рика, последнее, чего ему сейчас хочется, – это соглашаться с мамой, но все же он скрещивает здоровенные руки на бочкообразной груди и не слишком дружелюбно бормочет:

– Ну да.

– Благодарю вас за гостеприимство. – Улыбка Адриана сияет почти так же ярко, как его коричневые лоферы от «Гермес».

Мама смотрит на них не отрываясь.

– Так как, ты сказал, твоя фамилия?

– Эллис, мэм.

– Эллис? – Она поворачивается к Рику. – Фамилия как будто очень знакомая, да? – А потом округляет глаза, выпрямляется и изумленно приоткрывает рот. – Иисусе! Я читала интервью с твоей матерью в People. – Она сияет так, будто я принесла домой новенькую блестящую игрушку. – И ты встречаешься с моей Поппи.

– Так точно, мэм.

Мама запрокидывает голову и громко хохочет, а затем подходит близко и кладет ладонь ему на плечо.

– О, хватит церемоний. Можешь звать меня Мэй.

Я сгораю от стыда и не знаю, что хуже: то, что Адриан познакомился с моей матерью, или то, что моя мать увидела Адриана.

* * *

К тому времени, как мне удается оторвать Адриана от матери и затащить в мою комнату, ступор проходит, и я снова злюсь на него, еще сильнее, чем раньше.

– Какого черта ты здесь делаешь?

Для того, кто пролетел через всю страну, он выглядит возмутительно свежо – на одежде ни единой складочки от долгого сидения в неудобном кресле самолета.

Адриан совершенно не обращает внимания на то, что я едва держусь, чтобы не сорваться, и как ни в чем не бывало рассматривает разные безделушки на комоде.

– Я и не знал, что в детстве ты была такой милашкой. Или ты была фанаткой Элизабет Тейлор?

– Нет. – Я краснею, вырывая у него из рук фотографию, на которой мне семь лет и я нацепила на голову парик с темными волосами – он слишком велик для меня. – Я просто считала ее клевой.

И недостижимо элегантной. Мне всегда хотелось быть такой же.

У мамы раньше была целая коллекция фильмов с ней на DVD, и в детстве я мечтала о красивой жизни, усыпанной бриллиантами, такой же, как в этих фильмах.

– А что насчет твоей одержимости зеленым цветом? – Адриан кивает на старые эскизы всевозможных оттенков зеленого, которые приклеены к стенам на скотч.

Я пожимаю плечами.

– Я мечтала в детстве о наборе разноцветных карандашей, но денег хватило только на один зеленый.

Рассмотрев комод, Адриан переключает свое внимание на кровать.

– Теперь ясно, почему ты никогда не жаловалась на свою хлипкую кровать в общежитии. – Он давит рукой на матрас, и пружины жалобно скрипят даже от небольшого усилия. Адриан поворачивается ко мне и вопросительно выгибает бровь. – Только не говори, что ты спала на этом каждую ночь.

Именно после этого его замечания я вспоминаю, что, вообще-то, не моя очередь отвечать на вопросы.

– Нормальная у меня кровать! – рявкаю я. – Итак, ты хочешь продолжить экскурс по моему детству или мы уже можем, наконец, поговорить?

– Ну, я бы не возражал против экскурса. – Адриан выпрямляется, почти касаясь макушкой плит потолка.

– Думаю, тебе на сегодня достаточно. Зачем ты приехал? – кричу я, но из-за картонных стен трейлера это скорее шепот.

Адриан за какие-то миллисекунды сокращает расстояние между нами, хватает меня за талию и утыкается лицом в изгиб шеи.

– Я соскучился. А что, нельзя?

Стыдно признать, но после недели разлуки его прикосновения обжигают сильнее, чем солнце Алабамы.

– Адриан, – выдыхаю я.

Он касается губами моей кожи.

– Обожаю, когда ты вот так произносишь мое имя.

Перед глазами неожиданно вспыхивает образ: тело Адриана сверху, на мне, он прижимает мои запястья к матрасу, пока я выкрикиваю его имя.

О нет, только не это, не сейчас.

Прямо сейчас не надо думать об этом.

Вам нужно поговорить.

И все же я даю себе три секунды, чтобы насладиться удовольствием от его поцелуев на шее, и только потом отталкиваю от себя.

На это уходят остатки силы воли.

– Я знаю, что ты делаешь, – говорю ему, несмотря на то что мой голос явно дрожит сильнее, чем до того, как он начал меня целовать. – И мне это не нравится.

Не убирая рук с моей талии, он спрашивает:

– И что же я, по-твоему, делаю?

– Ты пытаешься меня отвлечь. Но это бесполезно.

«Лжешь», – шепчет тоненький голосок в подсознании.

Я отхожу еще на шаг назад, радуясь, что он не собирается меня удерживать, и вздыхаю.

– Так зачем ты приехал?

Он смотрит на меня, хлопая длинными ресницами.

– Говорю же, соскучился.

Я приподнимаю бровь.

– Ты так сильно соскучился, что даже ни разу не позвонил и не прислал ни одного сообщения?

– Между прочим, ты тоже.

– Потому что мне нужно было отдохнуть от тебя!

– Я дал тебе целую неделю!

– А должен был дать три!

– Но я…

– Хотел меня надуть, – перебиваю я. – Зачем отпускать меня, если можно только сделать вид, а потом появиться как снег на голову и ворваться ко мне в дом?

– Ворваться – сильно сказано, тебе не кажется? – Уголки его рта дергаются, сдерживая улыбку. Сразу видно, насколько серьезно он воспринимает наш разговор.

Я качаю головой.

Так вот как ты собрался со мной играть?

Ладно.

Цепляю на лицо искусственную улыбку.

– А знаешь? Давай не будем об этом спорить.

– Полностью согласен, детка.

– Отлично, – говорю я и продолжаю елейным голоском: – Потому что, если ты не уйдешь отсюда сию минуту, я выйду из этой комнаты, разрыдаюсь и скажу маме, что ты мне изменил. И она сама в ту же секунду тебя вышвырнет.

Наверное, не очень хорошо получать удовольствие, видя, как с его лица сползает ухмылка.

– Ты серьезно?

– Более чем, – киваю я. – И поверь мне – всех подсолнухов мира не хватит, чтобы вернуть ее расположение. Она презирает изменщиков. – За это стоит поблагодарить весь длинный список ее бывших.

Адриан молчит, как будто обдумывая все варианты, и говорит:

– А я тогда просто свалю все на гормоны беременности.

Я каменею.

– Что?

Он склоняет голову набок, в темных глазах загораются озорные искры.

– Как думаешь, расстроится она, узнав, что ее юная дочка беременна?

Я знаю, паника, вспыхнувшая в груди, – именно та реакция, на которую он рассчитывал, но ничего не могу с собой поделать.

– Ты не посмеешь.

– Солнышко, я не хуже тебя умею разыгрывать сцены, – отвечает он. – Вопрос лишь в том, кому из нас Мэй больше поверит.

Хотела бы я сказать, что мне.

Очевидно, что мать должна верить прежде всего дочери, а не харизматичному парню, который ввалился в ее дом всего каких-то двадцать минут назад.

Но не все так просто.

Потому что я слишком хорошо знаю Мэй Энн Дэвис – и с уверенностью могу утверждать, что она абсолютно точно в любое время дня и ночи поверит обаятельному незнакомцу, а не собственной дочери.

Черт побери, за примером далеко ходить не надо. Рик внушил ей мысль, что я наркоманка, и мне пришлось почти полтора часа убеждать ее в обратном.

И осознание этой истины высасывает из меня последнее желание бороться.

– Знаешь, – наконец говорю я. – Когда ты признался в чувствах ко мне, я пошутила, что у нас будут отношения, построенные на секретах и шантаже, и не понимала тогда, но как в воду глядела.

– О, не только на шантаже, – ухмыляется он. – Может, процентов пятьдесят.

– А если я хочу ноль процентов? Если я не хочу сидеть и ждать, что ты еще придумаешь такого, что выведет меня из равновесия? – Я качаю головой, разочарование внезапно накрывает, как вода, прорвавшая дамбу. – Отношения с тобой – это вечная борьба за власть. Я будто… не чувствую опоры под ногами. А если она и есть, то только после того, как я с боем выцарапываю ее у тебя, потому что ты не желаешь уступать ни пяди. Три недели. Это все, что мне было нужно. Просто отвлечься, немного отдохнуть, а ты не смог мне даже этого дать.

– Вот именно. – Его голос становится острым, как лезвие. – А ты уверена, что трех недель тебе хватит, чтобы убедить себя, что наши чувства ненастоящие?

– Это не…

Он вызывающе вскидывает брови.

– Именно это ты имела в виду, когда хотела дистанции, да, солнышко? Взять паузу. Подумать. Убедить себя, что твои чувства ко мне фальшивые.

Во рту становится очень сухо.

Конечно, я знала – или догадывалась, – что Адриан может меня раскусить и понять, почему я хотела провести каникулы подальше от него, но услышать такую прямоту от него почему-то неприятно.

– Я ни в чем себя не убеждала, – протестую я. – Просто хотела поразмыслить. И хотела сделать это там, где ты еще не высосал весь кислород.

Он поджимает губы.

Я расправляю плечи.

Он шумно выдыхает через нос.

Я скрещиваю руки на груди.

Ни один из нас не хочет уступать под тяжестью недовольства другого, но после недолгого молчания Адриан первым отводит глаза, вздыхает и признает:

– Не умею я играть эту роль.

– Какую роль?

Он морщится, как будто съел что-то кислое.

– Такую, где я не контролирую ситуацию. – Это удивительно честный ответ. – Люди примитивные, знаешь ли. Просто нужно понять, чего им не хватает – похвалы, восхищения, денег, статуса, – и начать потихоньку подкармливать, так медленно, что они даже не замечают, что с самого начала ели из твоих рук. Но ты… – Когда он снова поворачивает голову и смотрит на меня, во взгляде столько силы, что я не могу с места сдвинуться. – Я не могу скормить тебе ни крошки. Не могу сыграть роль, которая тебе понравится, потому что ты уже видишь меня насквозь. Поэтому меня к тебе так тянет. И сейчас я не понимаю, что мне делать со всеми этими… – он мотает головой, – чувствами. Ты утверждаешь, что я стою на твердой почве? Но ты выдернула ее у меня из-под ног. Ты имеешь надо мною такую власть, как никто и никогда. Эти три недели… Я не выдержу. Я все время думаю только о тебе. Боюсь, что, если хоть на миг отпущу тебя, ты решишь, что лучше порвать со мной, и я никак не смогу тебя переубедить. И я в ужасе. Впервые за долгое время я в ужасе.

И в этот самый момент я вижу в его глазах совсем другого Адриана – юного, беззащитного, еще не сломленного семьей и не ставшего манипулятором.

Понимание этого словно возвращает меня к жизни ударом дефибриллятора, и прежде, чем успеваю сообразить, я сокращаю расстояние между нами и обнимаю его.

Вернее, пытаюсь обнять. Потому что он такой высокий, что все равно выходит так, что это я оказываюсь в его объятиях, подбородком уткнувшись ему в ключицу, а щекой прижавшись к мягкой ткани его рубашки. Он, не колеблясь ни секунды, обвивает меня своими большими руками, укладывая подбородок мне на макушку.

– Я тоже боюсь, – бормочу, не зная точно, какую ипостась Адриана собираюсь утешать.

Он фыркает мне в волосы.

– И после всего, что я тебе сказал, ты продолжаешь бояться, что я убью тебя?

Я качаю головой.

– Я не этого боюсь. Больше нет. Я просто…

Я в ужасе оттого, что ты целиком меня проглотишь и от меня ничего не останется.

Я в ужасе оттого, что ты сделаешь то, чего так боишься сам: в один прекрасный день проснешься и решишь, что я тебе больше не нужна.

– …в ужасе. – Все, что произношу. – Я просто в ужасе. Вот и все.

К моему удивлению, он не настаивает на продолжении.

Может, ему достаточно знания того, что мы одинаково боимся друг друга.

Адриан прочищает горло.

– Но пожалуй, поступить вопреки твоему желанию и ворваться в твой дом – не лучший способ донести свои страхи. Если все же попросишь меня уехать, я пойму.

К счастью, он не видит выражения моего лица – или того, как от удивления брови ползут на лоб. Я ожидала перемирия, а он полностью капитулировал.

Я открываю рот.

Затем закрываю.

И опять открываю.

Адриан прав. Я имею полное право выгнать его, но… не уверена, что действительно этого хочу.

Теперь, когда мы оба выговорились и обнялись – в буквальном смысле, – моя злость, кажется, сменилась легким раздражением.

Более того – крошечная частичка меня втайне ликует, что он здесь.

Со мной определенно что-то не так.

Я вздыхаю.

– Что же, я ценю твои извинения… – Я задираю голову и смотрю на него, и, словно предвидя мой отказ, он крепче прижимает меня к себе. – Но не могу же выгнать тебя после того, как ты проделал такой путь для того, чтобы переночевать на нашем надувном матрасе, которому сто лет в обед. Думаю, он все еще валяется где-то в шкафу.

Он заметно облегченно выдыхает, а потом усмехается, и остатки напряжения между нами тут же испаряются.

– Надувной матрас? – повторяет он. – Серьезно? Ты хочешь, чтобы я спал на надувном матрасе?

Я не серьезно, но так забавно наблюдать за тем, как он брезгливо морщится при одной мысли об этом.

– Ну или на диване, – продолжаю поддразнивать.

Адриан приподнимает брови.

– Знаешь, это весьма щедрое предложение, но я уже позаботился о спальных местах. – В его глазах пляшут озорные искры. – Для нас обоих.