Странности co мной начинаются уже на следующем уроке.

Моя учительница и бровью не ведет, когда вваливаюсь в класс с опозданием минут на двадцать, но не забывает спросить, выбрала ли я платье на Бал святого Бенедикта.

Похоже, новости разлетаются со скоростью лесного пожара, и я взмываю вверх на новую ступеньку социальной лестницы Лайонсвуда и обретаю популярность. Когда в самом разгаре урока биологии отчаянно роюсь в рюкзаке в поисках карандаша, девушка, сидящая за партой позади меня, с улыбкой протягивает свой.

– Вот, Поппи, возьми, – щебечет она. – Можешь пользоваться моим.

– О, спасибо, Молли! В конце урока обязательно верну.

– Даже не парься! – отмахивается она, а затем, перегнувшись через парту, добавляет с лукавой улыбкой: – Я когда-нибудь говорила тебе, как мне нравится цвет твоих волос?

– Не помню такого.

Вообще-то, я точно это знаю, потому что впервые в жизни заговорила с Молли. Я знаю ее имя с самого первого года обучения – она из семьи генерального директора какой-то технологической компании и знаменитой балерины – и больше чем уверена, что она никогда не удостаивала мои волосы даже мимолетного взгляда, не говоря уже о том, чтобы рассмотреть, какого они цвета.

– Такой красивый пепельный оттенок, – вздыхает она, накручивая на палец каштановый локон. – Какое фото для примера ты показываешь своему парикмахеру?

– Парикмахер тут ни при чем. Это мой натуральный цвет.

Ее губы расплываются в улыбке, обнажая щербинку между зубами.

– А веснушки? Они тоже натуральные?

Я киваю.

Молли хмыкает, показывая на маленькие коричневые точки у себя на переносице.

– Я так завидую. Мне приходится рисовать. Через месяц мне исполнится восемнадцать, тогда я наконец сделаю себе татуировку веснушек. – Она берет телефон, лежащий на краю стола. – Не возражаешь, если я покажу своему мастеру тату твои веснушки как референс?

– Э-э-э… ладно.

Молли оказывается не последней, кто закидывает меня вопросами о волосах. И веснушках.

Когда после последнего урока я убираю учебники в шкафчик, пронзительный голос разносится по коридору:

– Поппи!

Я не узнаю парочку девочек-старшеклассниц, которые набрасываются на меня, как стервятники, и заваливают вопросами о ежедневном уходе за кожей, тренировках и макияже. А когда сообщаю им, что купила свою косметику не в каком-то люксовом бутике, а в обычном маркете вниз по улице, они не издеваются и не насмехаются.

Вообще нисколько.

– У тебя такой минималистичный стиль, – вздыхает Сэди, или Саффи, или Салли.

– Мне нравятся хорошие бюджетные реплики, – поддакивает Аделита.

Они внимают моим ответам как Священному Писанию, как будто марка теней для век или увлажняющего крема может раскрыть секрет, как зацепить золотого мальчика Лайонсвуда.

А когда по пути в Западное крыло проверяю уведомления в телефоне, челюсть отвисает. В «Инстаграм» больше трехсот запросов в друзья. Еще не меньше сотни в давно заброшенном «Фейсбуке». И еще трое откопали меня на «Реддите».

О Иисусе.

Я провела четыре года в качестве незаметной декорации, а теперь внимание Адриана приковало ко мне и внимание всех остальных.

Мне бы стоило испытывать отвращение к такому резкому повороту.

Другой – более сильный, более принципиальный – так и сделал бы.

Но я слукавлю, если не признаюсь, что нет слаще этого чувства удовлетворения оттого, что наконец становишься той, кому все они завидуют.

* * *

По пути в общежитие я продолжаю просматривать запросы в друзья. Еще как минимум трое девушек останавливают меня, восхищаясь приглашением Адриана на Бал святого Бенедикта и интересуясь, нельзя ли взглянуть на фотографию моего платья.

Как будто я нуждаюсь в напоминании о том, что мне надо купить платье.

Со вздохом отпираю дверь – и тут же оказываюсь в окружении роз. Они захватили все поверхности в моей тесной комнатке, в том числе и кровать.

Не самая худшая встреча дома. Подхожу к букету, который стоит на комоде ближе всего ко мне, – с черными, как непроглядная ночь, розами. А в голове звучит голос матери: «Солнышко, ты поймешь серьезность намерений, когда тебе подарят цветы. Не искусственные, не какие-то пластиковые, а самые настоящие, выращенные и срезанные вручную. Только так и поймешь».

Я осторожно трогаю лепестки и с удивлением отмечаю, что они и в самом деле настоящие. Цветы шелковистые на ощупь, и кто-то – наверное, флористы, которые их доставили, – аккуратно обрезал стебли и заботливо поставил в воду.

Судорожно сглатываю и проверяю остальные цветы. Все они настоящие.

Сдается мне, моя мать – последний на Земле человек, к советам которого по части отношений мне стоило бы прислушиваться. Но по коже все равно бегут мурашки от эйфории. Понятия не имею, как будут строиться наши отношения с Адрианом (или как бы я, возможно, хотела, чтобы они выстраивались), но красоту этих цветов я не стану отрицать.

Пытаюсь освободить на кровати немного места среди букетов, чтобы можно было прилечь, и замираю, заметив коробку, которая притаилась за персиковыми розами.

Откуда она? Явно не моя.

Незнакомый логотип какого-то французского дизайнера. Я осторожно развязываю алую шелковую ленту, а когда снимаю крышку и… – ох…

Ох…

Я вижу, что, даже сложенное в ворохе тонкой бумаги, платье цвета Мерло невероятно великолепно.

Ткань под пальцами – мягкая и нежная, и мне кажется, оно моего размера, хотя ярлыка внутри нет.

Зато есть записка на дне коробки, и, когда до меня доходит, чьим изящным почерком выведены буквы, щеки становятся почти такого же цвета, как ткань платья.

Одно из преимуществ того, что ты принадлежишь мне.

Дай мне знать, если размер подойдет.

Под слоями бумаги обнаруживаю пару замшевых туфель «Маноло» в тон платью.

Пока не передумала, скидываю с себя школьную форму. Приходится помучиться, прежде чем сообразить, как завязать две длинные широкие лямки лифа, но, когда наконец все готово, я понимаю, что платье сидит идеально.

Платье A-силуэта подчеркивает талию, струится по бедрам, широкие лямки облегают грудь и завязываются на шее, открывая глубокое декольте. А спина открытая.

Несколько минут я верчусь перед зеркалом, восхищаясь тем, как переливается на свету шелк, напоминая жидкие рубины.

Это, бесспорно, самая прекрасная вещь, которая когда-либо касалась моего тела, и самая дорогая. В этом сомнений нет. Я даже без ценника это знаю.

Не то что дешевое барахло из секонд-хенда, которое после первой же носки расползается по швам.

Нет, эти швы – стежок к стежку, каждый нанесен так, чтобы подчеркивать все, что нужно.

Я долго еще не могу заставить себя снять его.

* * *

– Тебе понравилось платье?

Я чувствую приближение Адриана раньше, чем слышу его голос: пока запихиваю учебники в шкафчик, его рука скользит по моей талии.

От неожиданного прикосновения вздрагиваю, но быстро беру себя в руки и поворачиваюсь к нему лицом; в животе трепещут бабочки.

Привалившись плечом к соседнему шкафчику, Адриан ухмыляется – и, судя по его самодовольной физиономии, ответ ему уже известен.

И руку с моей талии он так и не убирает.

Я вздыхаю. Вот он, подходящий момент. Сказать, что платье мне не нравится. Что он не купит мои чувства. Что я скорее пойду на танцы в каких-нибудь обносках из секонда, чем надену тот шедевр, который оставила в общежитии.

Но слова застревают в горле.

Я просто не могу этого сделать.

Не могу заставить себя опорочить самое прекрасное платье в своей жизни, какие бы намерения ни были у Адриана.

Среда, в которой я росла, должна была сделать меня равнодушной к красивым платьям и дорогим туфлям, но нищета не привила мне иммунитета к чарам роскоши.

Поэтому, когда открываю рот, чтобы сообщить ему, как оно отвратительно, вместо этого слышу собственный голос:

– Платье чудесное.

Что же, придется быть слабовольной, зато роскошно одетой.

В его взгляде на миг появляется огонек триумфа – словно он понял, что я только что капитулировала.

– Очень рад. Я привык шить одежду на заказ, но поскольку были сжатые сроки…

Его ладонь по-прежнему прожигает мне спину через пиджак, и я не совсем уверена, как вести себя с этой версией Адриана. Податься навстречу его руке? Смахнуть ее со своей талии? Впечатать его в дверцу шкафчика и впиться в его губы своими?

Кем бы мы ни были – во что бы это ни переросло, – это неизведанная территория для нас обоих. Даже дружба с ним – странная аномалия, но у дружеских отношений есть хотя бы четкие границы. Неписаные правила, которые следует соблюдать. Темы, которые нельзя обсуждать, места, к которым нельзя прикасаться.

Теперь же я понятия не имею, какие действуют правила.

Все еще ломаю над этим голову, когда звенит звонок. Адриан наклоняется, вполне целомудренно чмокает меня в щеку и бормочет:

– Увидимся позже, сладкая.

Он исчезает за углом, а кожу на этом месте еще долго покалывает.

* * *

Молли зовет меня в свою комнату в общежитии, чтобы подготовиться к балу.

Сама не знаю, зачем соглашаюсь. Нет, знаю – потому что приглашение Молли включает бесплатные услуги визажиста и парикмахера. Так что это спасает меня от необходимости рыться в шкафу, чтобы найти плойку, которой уже лет сто.

В последний раз, когда пыталась ей воспользоваться, меня чуть током не убило.

– Поппи, у меня к тебе миллион вопросов, – воркует Салли, которая сидит через два стула от меня. Она закрыла глаза и поджала губы, пока визажист размахивает кистью, творя магию на ее лице.

Непостижимым образом Молли удалось впихнуть в комнату общаги размером с мою четверых юных девочек, парикмахера и визажиста со всем их арсеналом.

Поистине впечатляющее достижение.

– Спрашивай, – говорю я, морщась, когда зубья расчески выдирают колтуны, о которых я даже не подозревала.

Молли заверила, что за все эти услуги мне не придется заплатить ни цента, но я знала настоящую цену сегодняшнего визита сюда: допрос об Адриане.

– Мы должны знать. Как вы начали встречаться с Адрианом? – спрашивает Молли. Она отбеливает зубы перед туалетным столиком.

– Мы не… – Парикмахер выдергивает шпильки. – Да пока все сложно. Мы притираемся, узнаем друг друга. Все это в новинку. – Я не свожу взгляда с коллекции кристаллов на стене, чувствуя, как завистливые взгляды прожигают мне висок.

– Притираетесь… – повторяет Аделита, наряжаясь в гофрированное платье цвета корицы, который так удачно подчеркивает ее смуглую кожу. – И как он? Хорош в постели? Меня всегда интересовал этот вопрос.

Под хохот девочек я едва не захлебываюсь собственной слюной, и остается лишь надеяться, что жар, ползущий по щекам, не растопит толстый слой тонального крема и консилера, который нанесли мне на лицо.

– Э-э-э…

– Ты не обязана отвечать на этот вопрос, – влезает Молли, продолжая похихикивать. – Аделита просто любит совать нос не в свои дела. – Она бросает на подругу взгляд, в котором в действительности нет никакого осуждения.

Аделита пожимает плечами.

– А что такое? Нам всем любопытно. – Жеманно улыбаясь, она рисует мушку над верхней губой. – Готова поспорить, что так оно и есть. Он щедр на всех школьных благотворительных мероприятиях, значит, уверена, и в постели не жмот.

– Я бы не была так уверена. – вздыхает Салли. – Вот Мэтт, например, – сама мать Тереза, до тех пор пока мы не скинем одежду. Мы с ним уже год трахаемся, а до него все еще никак не доходит, что, если долбить минут двадцать как отбойным молотком, оргазм сам по себе внезапно у меня не случится.

Еще один взрыв хохота, но я ловлю себя на том, что судорожно сглатываю, когда внезапно представляю: Адриан, голый, мускулистый, одной рукой тянется… Нет, нет, нет. Не стану я про это думать.

Мы еще даже не поцеловались. Пока не добрались до первой базы, мне не следует представлять его голым.

– А помните того игрока в лакросс из Сидарсвилля, с которым я встречалась в том году? Вот это был самый настоящий провал, – вклинивается Молли, а затем поворачивается ко мне. – Поппи, ты даже не представляешь, как тебе повезло. Адриан – он настоящий, это большая редкость. Он не носит маски, не строит из себя, как большинство парней.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть, потому что увы, но Молли не шутит. Она понятия не имеет, как все обстоит на самом деле.

Они видят в Адриане только светлый идеал доброты и щедрости.

Они никогда не узнают его с другой стороны, которую он показал мне.

И это понимание, по идее, не должно кольнуть меня чем-то похожим на собственничество, но где-то в глубине души мне приятно оттого, что, пока весь остальной мир может получить только его маску, я получаю всего его, целиком. Все его темные извращенные частички.

Натянуто улыбнувшись девочкам, отправляюсь в ванную комнату.

– Пойду переоденусь.

Платье еще прекраснее, чем осталось в памяти, шелк скользит по коже, словно масло. Лямки, завязанные на шее бантом, при малейшем движении ласкают обнаженную кожу спины, как будто намекая, что я подарок, который нужно распаковать.

Подарок для Адриана, судя по всему.

Ткань облегает фигуру, и, выйдя из ванной, я сталкиваюсь лицом к лицу с тремя остолбеневшими девушками и своим отражением в зеркале Молли.

– О. Мой. Бог.

Сердце уходит куда-то в пятки.

Из зеркала на меня смотрит незнакомка. Прямые волосы превратились в легкие воздушные волны, цвет платины усилен маслом, которое парикмахер втирала мне в кожу головы. У этой девушки невесть откуда взявшиеся точеные скулы и полные красные губы сирены.

Она не похожа на бедную школьницу на стипендии, которая из кожи вон лезет, чтобы не отстать от своих одноклассников.

Эта девушка выглядит так, будто здесь ей самое место.

– Ладно, колись, где ты откопала такое платье? – подскакивает ко мне Молли. На ее губах играет самодовольная улыбка, говорящая о том, что она приписывает себе все заслуги по моему превращению из Золушки в принцессу.

– Это подарок.

Она округляет глаза.

– От Адриана?

Я киваю, и все присутствующие в комнате начинают охать и ахать.

– Ну вот видишь. Серьезно, тебе так повезло.

И впервые я задаюсь вопросом: что, если они правы?