Никак не могу выбросить из головы нашу утреннюю ссору Казалось бы, чем дольше знаю Адриана, тем легче должна его понимать, но официально заявляю, что в данный момент я в тупике. Одно из двух: или Адриан по какой-то неизвестной мне причине затаил злобу на Фредди, или – что совершенно нелепо – он ревнует.

Хотя сказать «нелепо» – значит ничего не сказать.

Я не замечала, чтобы он проявлял ко мне такого рода интерес, но за последние четыре года сама не понаслышке знакома с этим большим зеленым монстром, так что узнаю его за километр.

А может, эта ревность не имеет никакого отношения к романтике?

Единственному ребенку богатых родителей, Адриану никогда в своей жизни не приходилось ни с кем делиться, и я первая, кто за маской пай-мальчика увидела его тьму и осталась в живых, а значит, могу рассказать кому-нибудь эту историю.

Я его первый настоящий друг.

Это слово все еще кажется таким странным.

Конечно, это хрупкая дружба, но все-таки дружба.

Неужели он боится, что из-за Фредди потеряет меня?

Такую возможность полностью исключать нельзя, но это легко исправить. Как только Адриан немного остынет, я объясню, что беспокоиться не о чем. Это всего лишь танцы. После субботы я вовсе не собираюсь продолжать встречаться с Фредди.

Вот так я себя успокаиваю, когда захожу в класс на подготовительные курсы и, как обычно, усаживаюсь на последний ряд. Фредди улыбается мне с третьего ряда, но, к счастью, не пытается подойти.

А я ведь так и не нашла себе платье на эту субботу.

Сказать по правде, прямо сейчас именно это меня волнует, а вовсе не Адриан. Бал святого Бенедикта – одно из самых гламурных мероприятий в году. Как и на большинство праздников Лайонсвуда, все явятся в своих лучших нарядах, особенно постараются девушки. Танцпол наводнят платья от кутюр, и я буду…

Не в платье из универмага, точно нет.

У меня есть пара сотен баксов – от Фредди, какая же ирония – на взносы в колледж, но я могу потратить их на платье. Две сотни не сделают меня королевой бала, но все же я смогу купить на них что-то получше, чем уцененные товары в «Пенни».

Вешаю рюкзак «Бёрберри» на спинку стула и задумчиво рассматриваю его. Можно было бы попытаться продать и его тоже, но… ни за что.

Пальцы непроизвольно сжимают ремешок.

Только не это.

Впервые в жизни ощутив вкус роскоши, я совсем не хочу с ним расставаться.

Адриан заходит в класс, находит свободное место на противоположном конце и идет мимо, даже не удостаивая меня взглядом. Значит, все еще злится.

Ну и ладно. Позже с ним поговорю.

Фредди запрокидывает голову и смеется над какой-то шуткой друга, и внезапно эмоциональные американские горки этого утра делают остановку и меня охватывает волнение.

Впервые за эти годы я не буду чувствовать себя на школьном празднике третьим сортом.

Я иду на Бал святого Бенедикта.

Так вот, значит, каково это – взрослеть?

Первые танцы и первые свидания, – все то первое, что заставит меня почувствовать себя живым человеком, а не призраком, бродящим по коридорам Лайонсвуда.

Я еще раз обвожу глазами класс. Смотрю на Адриана.

Он тоже поворачивает голову в мою сторону и, встретившись со мной взглядом, криво усмехается – нет, нагло ухмыляется.

Мне становится не по себе, но профессор Кейн уже требует тишины в классе, и я откидываю все тревожные мысли. Следующие полчаса он монотонно вещает о правилах форматирования, и, как только веки у меня тяжелеют, раздается стук в дверь. Профессор Кейн замолкает и идет открывать.

У меня отвисает челюсть.

И не у меня одной.

Не уверена, кого ожидала увидеть, но уж точно не флориста с самым огромным букетом роз, который я когда-либо видела в своей жизни. Пожалуй, в нем не меньше трех дюжин цветов.

И это еще не все.

Следом за ним идет еще один флорист с невероятных размеров букетом роз абрикосового цвета. По крайней мере, я думаю, что это розы, лепестки которых накладываются друг на друга.

А за ними третий – о Иисусе, – и у него в руках какой-то гибридный сорт: красный с белой серединкой.

Розы четвертого флориста такие же темные, как глаза Адриана.

– Твою мать, – присвистывает кто-то в соседнем ряду. – Кому такое приглашение на Бал святого Бенедикта?

Должно быть, это самое роскошное приглашение на Бал святого Бенедикта в истории школы – и его делают на глазах у всех старшеклассников.

Аудитория наполняется благоговейным шепотом, и даже профессор Кейн, похоже, озадачен таким грандиозным представлением, которое так внезапно прервало его урок.

Флористы проходят мимо первого ряда.

Потом мимо второго.

И третьего.

Они проходят до самого последнего ряда и останавливаются перед моей партой.

Я поджимаю ноги, чтобы освободить им проход.

– Простите, вам пройти нужно?

Первая девушка-флорист не отвечает, но и не пытается протиснуться мимо меня. Она просто держит букет и выжидающе смотрит на меня, как будто я единственная, кто должен знать, что здесь происходит.

– Поппи.

Я оборачиваюсь, и сердце уходит в пятки, когда вижу перед собой ухмыляющееся лицо Адриана. Перевожу взгляд с него на выстроившихся в ряд флористов с букетами роз. В классе воцаряется мертвая тишина, в которой отчетливо звучит мой вопрос:

– Что происходит?

Адриан только еще ослепительнее улыбается.

– Я хочу пригласить тебя на Бал святого Бенедикта. Поппи, ты примешь мое приглашение?

Что за черт?

Уже второй раз за сегодняшнее утро я жду, что класс разразится громким хохотом, а потом кто-нибудь скажет, что это всего лишь прикол, задуманный, чтобы меня разыграть.

Но один взгляд вокруг – и я понимаю, что никому не смешно. Большинство окружающих смотрят на нас – на меня – с эмоцией, которая мне очень хорошо знакома по Лайонсвуду: жгучей завистью.

И завидуют они именно мне.

«Здорово. – Первая мысль, которая приходит мне в голову, когда обвожу взглядом эти голодные лица. Я расправляю плечи. – Теперь вы поймете, каково это».

Пока не встречаюсь взглядом с Фредди. Его расстроенный вид меня и отрезвляет.

Снова поворачиваюсь к Адриану и шиплю:

– Какого хрена ты творишь?

Флористы так и стоят с охапками роз. Молча ждут.

Так же, как и все остальные.

Адриан делает шаг ко мне и берет мою руку в свою, его хватка обманчиво нежна.

– Потому что теперь я вижу, какая ты, – выдыхает он, а потом добавляет так тихо, чтобы было слышно только мне: – Так что соглашайся, а иначе я устрою такую сцену, что все вокруг будут умолять исключить тебя сегодня же.

Я в ужасе смотрю на него.

Он продолжает улыбаться, а по глазам понимаю, что вовсе не шутит. Так что я говорю «да».

* * *

Едва подготовительные занятия заканчиваются, я вталкиваю Адриана в соседний пустой класс и зло шиплю:

– Ладно. А теперь серьезно. Что это за фигня там была?

Засунув руки в карманы, Адриан безмятежно прислоняется к массивному дубовому столу – слишком безмятежно для того, кто только что при всех с помощью хитроумной манипуляции вынудил меня пойти на свидание.

Нет, не безмятежно. Самодовольно. С видом победителя. Триумфатора.

– Неужели тебе обязательно надо все разжевывать? – Он еще шире ухмыляется, и мне кажется, что я уже начинаю ненавидеть его по-настоящему – Это было приглашение на Бал святого Бенедикта.

Я непроизвольно сжимаю кулаки. Никогда не замечала за собой склонности к насилию, но прямо сейчас ужасно хочется врезать ему по подбородку, чтобы стереть эту наглую ухмылку с его лица.

Опасаясь, что не сдержусь, я утыкаюсь взглядом в пол под ногами и делаю несколько глубоких вздохов.

– Да, это я поняла. Не поняла только зачем.

Мне даже не нужно на него смотреть, чтобы понять, что он пожимает плечами.

– Потому что я хочу с тобой потанцевать.

– Сделать мне одолжение, – поправляю я. – Сегодня утром ты очень ясно дал это понять. Как и я дала тебе понять, что не нуждаюсь в твоих одолжениях. Так что не совсем понимаю, как это соотносится с тем, что только что было в классе.

Адриан не отвечает, и, когда я снова встречаюсь с ним взглядом, по его лицу невозможно ничего понять.

Я тру переносицу. Еще раз тяжело вздыхаю.

– Боже, иногда ты просто невыносим.

– Забавно. То же самое я могу про тебя сказать. – Его смех низкий и густой, как расплавленный шоколад.

Я поднимаю голову и застываю.

Потому что он смотрит на меня.

Но «смотрит» – совсем не подходящее слово для того, что он делает. Он на меня пялится точно так же, как половина команды по лакроссу пялится на голые ноги Софи в туфлях на высоких каблуках, – совершенно бесстыдно.

Без капли смущения он пожирает меня взглядом, медленно скользя по бедрам, задерживаясь на изгибе талии, потом на груди, и только после этого обращает внимание на румянец, расползающийся вверх по шее.

Понятия не имею, что сделала такого, чтобы заслужить подобный осмотр, но внезапно чувствую себя голой.

– Адриан? – Мой голос предательски дрожит, выдавая смятение.

Он моргает, как будто внезапно вспоминает, что, вообще-то, мы тут с ним беседуем, и взгляд его становится более трезвым.

– Ты была права.

– Права в чем? – Я прочищаю горло, щеки все еще горят.

Зашла сюда, пылая праведным гневом, а он умудрился одним взглядом сбить меня с толку.

Адриан отталкивается от стола и делает шаг ко мне.

– Что я не очень хорошо тебя разглядел.

– И что именно, по-твоему, ты разглядел? – спрашиваю я, и голос полон скепсиса. Что бы это ни было, это явно не дружеская поддержка. И не похоже на умение не совать нос в чужие дела.

Я совсем не ожидаю, что он сократит между нами расстояние, оставив какие-то миллиметры.

– Я понимаю, как это должно было быть, – бормочет он, пристально глядя на меня сверху вниз как на сложное уравнение, которое наконец решил. – Я чувствую что-то странное. И все из-за тебя.

Я выгибаю бровь.

– Кажется, тебе все же придется разжевать.

– Знаешь, я ведь собирался тебя убить, – бросает он равнодушно. – Я уже принял это решение той ночью, когда пригласил тебя на свою вечеринку, а потом застукал за чтением дневника Микки. Я понял тогда, что от тебя и так одни проблемы, а когда ты нашла улики, мне не хотелось рисковать.

Меня его откровенность не пугает. Он не сказал ничего такого, о чем я бы не знала, и сейчас кажется, что это было в прошлой жизни.

– Но потом ты заговорила. – Уголок его рта приподнимается, а взгляд смягчается. – И ты выложила все начистоту. Напугана, но честна. – Он проводит большим пальцем по россыпи веснушек у меня на щеках. – Мне понравилось, как все это сочетается в тебе. Меня это сильно зацепило. И я ничего не смог с собой поделать. Мне стало интересно. Захотелось копнуть глубже. Посмотреть, что ты будешь делать дальше.

Я прищуриваюсь.

– Это я помню.

– Я все ждал, когда угаснет интерес. Когда ты мне наскучишь. Но наши встречи на каникулах…

Я судорожно вздыхаю, когда он переводит взгляд на веснушки на носу, а затем ниже, к губам. Смысл ясен: наша больная дружба опьянила его так же, как и меня.

Я просто поверить не могу, что он сам это признал.

– Я думал, меня все больше к тебе тянет, потому что у меня никогда раньше не было друга, – признается Адриан. – Но только сегодня утром до меня наконец дошло, что я просто неправильно все это истолковал.

Я морщу лоб.

– Что ты имеешь в виду?

– То жалкое представление у твоего шкафчика. – Вмиг его лицо мрачнеет, не оставляя ни намека на прежнюю мягкость. – Ты достала ту убогую маленькую розочку, и твое лицо засветилось таким глупым восторгом. Из-за него. Из-за другого.

– Адриан. – У меня сжимается горло.

Он стискивает зубы.

– Это было просто омерзительно.

От язвительности, которой пропитан его голос, у меня екает сердце, но я не произношу ни слова. Просто не знаю, что ему на это ответить.

– И да, признаюсь, я так и не понял. Не мог осознать причины собственной ярости – только то, что ее чувствую. Так же, как мне невыносима была сама мысль о том, что ты будешь рядом с Фредди Руком. – Его желваки расслабляются. – А потом этот наш разговор перед вторым уроком. После него до меня дошло, что ты была права. Я не понимал тебя до конца, но теперь понимаю. И я вижу тебя – нас – такими, какие мы есть.

В горле застревает ком размером с Техас, но мне все равно удается выдавить:

– И какие же мы?

Не может он сказать вслух то, о чем я думаю.

Нет. Не может.

Его проницательный взгляд пригвождает меня к месту.

– Ты мне нравишься, милая. Очень нравишься. Не как друг. То, что между нами, станет больше чем дружбой.

Уверена, в этот момент глаза у меня округляются до размеров блюдец.

– Говоришь так, будто давно уже все решил.

Ни тени сомнения ни в его словах, ни в его жестах.

– Так и есть. Ты меня зацепила. И я хочу докопаться до сути этого чувства.

Воцарившаяся между нами тишина, кажется, длится целую вечность.

А потом я начинаю смеяться.

Смех, рвущийся из меня – как он это назвал? – не иначе как нервный.

– Нет, нет, нет. Это… знаешь, ты просто неправильно истолковываешь свои чувства ко мне. Ты сам сказал. У тебя никогда раньше не было друга, и, возможно, тебя напрягает, что… – Я обрываю сама себя на полуслове, едва не брякнув имя Фредди. – Мне кажется, ты сейчас не очень ясно мыслишь.

Моя истерика, похоже, ничуть его не смущает, потому что Адриан делает еще шаг ко мне. Теперь он так близко, что мне приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

– В одном ты права. Я не мыслю ясно, – раздраженно фыркает он. – В этом-то и проблема. Я всегда трезво оцениваю окружающую действительность. Я не нервничаю. Не поддаюсь эмоциям. У меня всегда все под контролем. Все. Только когда дело не касается тебя. Все это делаешь со мной ты.

Я нервно сглатываю.

– Я ничего не делаю.

– Делаешь. Просто поверь мне, – хмыкает он. – Я давным-давно понял, что не испытываю чувств, которые есть у большинства нормальных людей. Мой мир приглушен, а те чувства, которые иногда возникают, легко подавить. Но рядом с тобой все как будто… становится ярче.

Я качаю головой.

– С чего ты взял, что дело во мне…

– Пожалуйста, дай мне сказать, – резко перебивает он меня. – Сегодня утром, когда ты смотрела на него, мне пришлось собрать всю силу воли, чтобы не подойти к Фредди Руку и не размозжить ему череп и бить до тех пор, пока смотреть станет не на что. Ты делаешь это со мной.

Это признание, по идее, должно было бы повергнуть меня в ужас, вот поэтому я и не могу объяснить вспышку жара, опалившую низ живота.

Да что за хрень со мной творится?

Живот скручивает в узел, и я пытаюсь сменить тему:

– Так, значит, я тебя зацепила. Я – тебя. В том смысле, что это… романтический интерес? – Даже произнести это слово язык не поворачивается.

– Да, – кивает он как ни в чем не бывало. – Насколько сильно – пока еще сам не знаю. У меня такое впервые. Никогда ни к кому не чувствовал ничего подобного. – Он ласкает рукой мою щеку и на миг это нежное прикосновение обезоруживает, пока осознание реальности не пронзает меня до глубины души.

Это же безумие.

Я пячусь назад, подальше от него, и он не препятствует мне.

– Ты хоть понимаешь, что для романтических отношений нужны двое?

Он выгибает бровь.

– Ну да, это же очевидно. Вот поэтому я и говорю тебе о том, что чувствую.

– Но ты не спросил о том, что чувствую я. Возможно, ты спонтанно решил, что я тебе нравлюсь. – Когда эти слова произношу я, они звучат еще безумнее, чем у него. – Но я не могу сказать тебе то же самое.

Он криво ухмыляется, но его лицо мрачнеет.

– Не можешь?

Я резко втягиваю воздух.

– Нет. У меня нет к тебе таких чувств. – На мгновение меня ошеломляет абсурдность происходящего: я пытаюсь отправить Адриана Эллиса во френд-зону.

В его глазах вспыхивает откровенно хищный блеск.

– Да неужели?

Я скрещиваю руки на груди и выпрямляюсь во весь рост – хотя это никак не спасает от необходимости еще выше задрать подбородок.

– Я серьезно. Ты мне не нравишься. То есть нравишься, но не в том смысле. Как друг.

Его ухмылка расползается во всю ширь, голос понижается до низкого шепота.

– Я тебе не верю. Я видел, какие взгляды ты на меня бросаешь.

Я округляю глаза.

Он заметил?

Щеки начинают пылать. Сколько раз он ловил на себе мои взгляды украдкой или более долгие разглядывания?

– Я смотрю на тебя так же, как и все, – пытаюсь убедить его теми же доводами, которые твердила себе неделями. – Ну, то есть ты, конечно, привлекательный. Я ведь живой человек, я не слепая. Но ты и я…

– Могли бы стать идеальной парой, – перебивает он.

– До тех пор, пока ты не решишь иначе, – огрызаюсь я. – Ставки слишком высоки. Для меня – особенно. И я не уверена, где ты предпочтешь меня увидеть после первой же моей оплошности: в гробу или рядом с собой.

Неожиданно для себя я отчаянно храбрюсь, но это правда. От того, чтобы ответить Адриану взаимностью, меня сдерживает не притяжение, не эта искрящая химия между нами и даже не пропасть в наших социальных статусах. По правде говоря, часть меня – возможно, слишком большая – тайно ликует оттого, что Адриан ко мне неравнодушен.

Но я не хочу в конечном итоге погибнуть от его Руки.

– Я не собираюсь тебя убивать, – бросает он, закатывая глаза. – Пока что. Я дважды ловил тебя на том, что ты рылась в моих вещах и вынюхивала мои самые сокровенные тайны. – Адриан холодно смотрит на меня. – Если тогда не убил тебя, не думаю, что теперь тебе стоит беспокоиться о том, что меня разозлят разногласия по поводу планов на ужин. – И добавляет уже мягче: – Тебе нечего бояться.

Я уже чувствую, как тает моя решимость, поэтому вновь меняю тему:

– То, что ты устроил на уроке… это был запрещенный прием. Ты мог бы подождать. В любое время мог отозвать меня в сторонку и изложить свои доводы, но ты предпочел разыграть спектакль на глазах у всех.

Я умалчиваю о том, как мне – всего лишь на мгновение – понравилось это шоу, это внимание и все эти полные зависти взгляды. Ему об этом знать вовсе не обязательно.

Он бесстыдно ухмыляется, в его глазах ни капли раскаяния.

– Милая, я никогда и не притворялся святым. И не делал вид, что выше шантажа. Пора бы тебе уже к этому привыкнуть.

– Привыкнуть? Мне?

– Да. – И Адриан заявляет тоном, не терпящим возражений: – Теперь ты – моя.

– Всю жизнь об этом мечтала, – язвлю я в ответ. – Отношения, построенные на шантаже и секретах.

Адриан пожимает плечами, понижая голос до вкрадчивого шепота:

– Уверен, скоро ты найдешь массу преимуществ в том, чтобы принадлежать мне.

Не пойму, что светится в его взгляде – нежность или собственничество. И что именно заставляет мой желудок делать сальто, как блинчик на сковороде.

Ясно одно: все это может закончиться очень, очень плохо.