«мамочка на меня злиться

папочка тоже

ни знаю что сделал не так

я упал и ударился и заплакал

я ни хочу быть здесь внизу

здесь темно и страшно»

Сбитая с толку еще больше, чем раньше, смотрю на первую страницу Что за ребенок это написал? По крайней мере, похоже на маленького ребенка, но нет имени ни на обложке, ни на странице. И еще, судя по всему, это не свежие записи, потому что чернила поблекли от времени.

Я переворачиваю страницу.

«Я ни хотел делать ничего плохого. Папочка сказал что на ужине я их опозорил и запер меня здесь внизу. Я сказал прости но он сказал сам решит когда меня простят. Я хочу обратно наверх.

Я больно поранил ногу. Кажется у меня кровь. Я звал мамочку но она ни пришла.

Пажалуста прастите меня. Я не хочу сидеть тут внизу.

Прастите.

Прастите.

Честно мне правда жаль.

Я не хотел испачкать мою новую рубашку».

Я переворачиваю страницу.

«Мне кажется мамочка с папочкой не знают про мой дневник. Я нашел его здесь в какой то коробке.

Я в нем пишу пока папа не выпустит. В прошлый раз когда меня папочка выпустил, я побежал к мамочке и хотел ее обнять, но она отвернулась. Она сказала хватит реветь а то я пойду назад.

Простите.

Может если я напишу простите в дневнике мамочка и папочка мне поверят. Мне правда правда очень жаль. Я больше никогда не просплю».

Так, значит, это действительно писал ребенок. Ребенок, который вел тревожную хронику своих… наказаний? Я продолжаю читать.

«В этот раз я знаю что сделал не так. Я очень старался хорошо себя вести. Правда правда. Мама привела меня на чай к мистеру и миссис Коста чтобы я поиграл с Мигелем.

Ему столько же лет сколько мне. Я спросил запирают ли его родители в подвале если он плохо себя вел но он меня не понял. Мигель рассказал мистеру и миссис Коста а они рассказали маме и она очень очень разозлилась когда мы пришли домой.

Простите меня.

Она сказала я смогу выйти когда научусь держать рот на замке. Мне честно причестно жаль. Обещаю теперь я буду очень стараться вести себя хорошо».

Меня охватывает ужас.

Здесь десятки подобных записей. Извинений ребенка – за, казалось бы, невинные проступки. За то, что заревел. За то, что испугался. За то, что заговорил без разрешения. За то, что уронил и разбил бутылку дорогого виски. За то, что забыл при гостях про хорошие манеры. И каждый раз – обещания вести себя хорошо.

Каждая провинность каралась одинаково – запирали в подвале. Записи без дат, но видно, что ближе к концу прошло достаточно много времени, автор вырос.

«Отец уже давно не запирал меня в подвале, и сегодня вечером будет последний раз. Я знаю это. Так же, как и он. Днем, когда он попытался потащить меня вниз, я почти вырвался.

И на мгновение я заметил, как мелькнул страх в его глазах. Тогда до него дошло, что я больше не тот маленький мальчик, жаждущий иллюзорной любви родителей. Я почти мужчина. Я уже с него ростом.

Я вспоминаю его панику. Если бы мог, я бы отмотал время назад и насладился его страхом подольше. Кажется, за долгие годы это единственное удовольствие, которое я получил от его присутствия.

И одно это почти стоит всех испытаний, через которые я прошел.

Лодыжка, скованная цепью, давным-давно онемела, хотя всякий раз, когда я шевелю ногой, ее пронзает острая боль. Я сказал матери, что в цепи нет необходимости, но после инцидента с отцом не могу винить ее за то, что они перестраховываются.

Тем не менее она еще полчаса спорила с отцом, так ли необходимо отправлять меня в подвал. Даже сейчас она громко доказывает ему, что четверка с плюсом за сочинение по «Грозовому перевалу» – из-за того, что в последнее время я мало сплю, а не потому, что обленился и перестал делать домашнее задание.

Как бы мне хотелось сказать, что ценю ее заступничество, вот только знаю, что оно продиктовано вовсе не материнским инстинктом или угрызениями совести.

Она так же, как и отец, почувствовала, что я меняюсь. Поняла, что я взрослею и однажды она больше не сможет меня контролировать.

Никто не сможет».

Охренеть не встать.

Перелистываю последнюю страницу, и в голове крутится бесконечный список вопросов. Правда ли все то, что написал его владелец? То был последний раз, когда его запирали в подвале? Или у него просто закончились страницы в дневнике?

И главный вопрос: откуда эта вещь у Адриана?

На дневник Микки он совершенно не похож. У того описание скучной рутины старшеклассника.

В этом же настоящая хроника жестокого насилия над ребенком. Невинным ребенком, запертым в темноте, прикованным цепью, от которой на ноге, вероятно, остались шрамы… о господи…

– Как я погляжу, рыться в моих вещах у тебя уже вошло в привычку. – Холодный голос разверзает тишину кабинета, и я роняю дневник – дневник Адриана, – как будто он пропитан азотной кислотой.

Тело деревенеет, а сердце бешено колотится. Я поворачиваюсь к нему и произношу его имя:

– Адриан. – Как будто это не я здесь замерла живым воплощением оленя, застигнутого светом фар, и не знаю, что сказать. – Я могу… – Все объяснить.

Конец фразы замирает, так и не слетев с губ, когда я поднимаю голову и вижу выражение его лица.

Потому что ярость Адриана не слышна – она ощутима.

В его напряженных плечах. В стиснутых зубах. В сузившихся глазах. Скрестив руки на груди, он прислонился к дверному косяку, но волны холодной ярости расходятся от его фигуры так мощно, что, клянусь, температура в комнате падает градусов на десять.

Мне конец.

– Ну и как тебе? Понравилось? – задает он неожиданный вопрос, и каждое слово резкое и острое, как нож.

– Что? – Стук сердца отдается в ушах.

– Твое чтиво, – кивает он на раскрытый дневник, лежащий на полу. – Получила удовольствие?

Я отчаянно мотаю головой.

– Я не знала. Я просто… Да, я порылась тут у тебя, но я никогда не стала бы читать, если бы знала, что дневник твой.

– Но ты прочла, – произносит он спокойнее. Однако это спокойствие обманчиво.

– Да, и я бы хотела…

– А знаешь, что я сделал с последним человеком, который прочел мой дневник? – Должно быть, он видит ужас в моих глазах, потому что продолжает так же тихо: – Видишь ли, в ящик стола я положил его совсем недавно. Раньше он стоял на полке с книгами. Пока однажды Микки Мейбл его не нашел. – Желваки на его скулах дергаются. – Он брал у меня несколько книг для урока естествознания и якобы по ошибке прихватил и мой дневник. Открыл дневник, потому что подумал, что это его – по крайней мере, так он мне объяснил. И на самом деле не могу не признать, что они похожи. – Адриан выжидающе смотрит на меня. – Ты ведь тоже так подумала, Поппи?

– Да, – отвечаю слабым шепотом.

– Но разве это случайность, если ты продолжаешь читать то, что не твое, и ты прекрасно это знаешь? – Еще один испытующий взгляд.

– Нет. – Руки трясутся, и я засовываю их в карманы.

– Ну вот видишь. Хоть в чем-то мы единодушны. Не то чтобы теперь это имело большое значение. Ты виновата еще больше Микки, потому что не просто случайно прихватила его с книжной полки. Ты рылась в моем столе. Искала то, что спрятано.

Меня накрывает волной паники, потому что и я, и он – мы оба знаем, что ситуация вышла из-под контроля.

– Так вот почему ты убил Микки.

Я не до конца понимаю, зачем сказала это. Может, для того, чтобы перевести фокус с моей ошибки, выиграть время и найти выход из этого положения.

Что-то мелькает в его глазах – что-то темное и глубоко засевшее, вероятно появившееся внутри него еще задолго до Лайонсвуда. Нечто, рожденное в том подвале.

– Ну, если тебе так интересно. Позволь рассказать тебе о Микки. – Я замираю, когда он заходит в кабинет и прямиком направляется к письменному столу – ко мне. Но Адриану нужна не я. А дневник. Он наклоняется и поднимает его с пола. – Честно говоря, я понятия не имел, что он его взял. Вообще не понял. Узнал только, когда он пришел ко мне, угрожая, что выложит отрывки по всем соцсетям. Он требовал миллион долларов.

У меня отвисает челюсть.

– Миллион…

– Да пустяки. – Адриан презрительно закатывает глаза. – И уж точно не стоит того, чтобы рисковать за эти деньги жизнью.

«С твоей точки зрения», – хочется мне добавить, но я не решаюсь.

– Жалкая попытка шантажировать меня, – продолжает он. – Пытаясь получить с меня деньги, Микки трясся как осиновый лист. Заявил, что дает мне неделю на сбор суммы или сделает так, что скандал разрушит репутацию моей семьи.

Я судорожно сглатываю.

– Это… – Отвратительно. Жестоко.

Безжалостно.

Меня накрывает волной жалости. Но не к тому парню, который умер. Если Адриан говорит правду – а я думаю, что так и есть, – значит, Микки сам во всем виноват.

А я была права насчет шантажа.

– Но Микки не учел одного. Если собираешься шантажировать семью, у которой нет скелетов в шкафу, вероятно, стоит задуматься, почему их нет. – Я едва сдерживаюсь, чтобы не шарахнуться от него, когда Адриан делает еще один шаг ко мне. – Я прекрасно отыграл свою роль. Пообещал, что выполню его требования. Сказал, что соберу деньги, если он гарантирует, что не станет обнародовать записи из дневника и не оставит никаких копий. Он-то думал, я боюсь огласки, а я просто уничтожал улики, которые бы связали меня с его смертью. – Его губы изгибаются в леденящей усмешке, от которой кровь стынет в жилах. – Прежде чем назначить время и место, я выждал неделю, мне хотелось, чтобы он перенервничал. Он хотел, чтобы мы встретились на людях, но переговорщик из Микки не слишком хороший, так что он согласился, чтобы сделка прошла в его комнате в общежитии. Сразу после тренировки.

Я в оцепенении смотрю на него.

Он рассказывает мне во всех подробностях.

Зачем?..

– Я был очень осторожен. Поболтал с ним ровно столько, чтобы он расслабился и не ожидал нападения. Что ж, к тому времени, как до него дошло… он чертовски испугался. Он даже не кричал: я бы ему не позволил, но в глазах застыл ужас. Глаза никогда не лгут. – Ухмылка Адриана становится шире. – И все это планирование, все эти хлопоты… сполна окупились страхом в его глазах, когда он падал вниз.

Меня как будто окатили ледяной водой. Вот он… вот это настоящий Адриан. Не тот обаятельный мальчишка, которым он прикидывается в школе. Даже не тот притворно дружелюбный парень, который водил меня в кино.

Вот это и есть настоящий Адриан – без личины, без маски.

Тот, кто убивает и наслаждается этим.

– Но, уверен, тебя это ничуть не удивляет, – продолжает он, и снова голос становится резче. – Ты ведь прочла мой дневник. Ты поняла, кто я. Теперь ты все обо мне знаешь, да, Поппи?

Сердце замирает, напряжение в комнате сгущается в десятки раз. Адриан делает шаг вперед. Затем еще один. Адреналин разносится по венам, мышцы вопят: «Беги! Сражайся! Убирайся отсюда!»

Что я и делаю.

По крайней мере пытаюсь – потому что в тот момент, когда делаю рывок к двери, Адриан хватает меня за шею и прижимает спиной к витражу окна.

Не знаю точно, задыхаюсь ли от ужаса или это он меня душит, но я хриплю его имя и бессильно царапаю пальцы.

Он равнодушно смотрит на меня сверху вниз черными как уголь глазами.

Холодными.

Стылыми, как лед.

Я умру.

Он меня убьет.

Я должна молить о пощаде, выдумывать оправдания, чтобы убедить Адриана отпустить меня, но мозг заклинило на одной и той же пластинке – поверить не могу.

Как я могла оказаться здесь… снова?

То есть это ж идиотизм.

А я – идиотка, потому что опять попалась в ту же смертельную ловушку. Любопытство сгубило не кошку – оно убило тупую девчонку, которая не могла не лезть куда не просят. Я умру, как пошлое клише. Адриан уничтожит улики, а мама, наверное, наденет на мои похороны какое-нибудь жуткое розовое платье до пят.

Ничего не могу с собой поделать, из меня вырывается смешок. Хватка Адриана ослабевает, и я начинаю истерически хохотать.

– Прости. – Смех переходит во всхлипы. – Это просто… – На глазах наворачиваются слезы. – Нам это положение знакомо, не так ли?

Микки он тоже душил перед тем, как сбросить вниз? Или это только моя привилегия?

Адриан хмурится, а потом морщины на его лбу разглаживаются.

– А, ясно. У тебя нервный смех. Защитная реакция твоего организма, чтобы не впасть в панику.

Мой смех обрывается так же внезапно, как начался.

Страх возвращается – вдвое сильнее, чем прежде. Он сочится из моих пор.

Я умру.

Я не переживу эту ночь.

Я заставляю себя посмотреть ему в глаза.

– Адриан, ты меня убьешь?

Между нами бесконечно тянутся секунды, такие же тяжелые, как его рука на горле. Он не произносит ни слова, даже чувствуя, как дрожит в его хватке мое тело.

А затем перемещает руку.

Не убирает совсем, а скользит вверх. Большим пальцем касается моего рта.

От страха горло сжимается.

– Знаешь, я начал наслаждаться твоим обществом, – обжигающим шепотом произносит Адриан. Во взгляде темных глаз полыхает огонь. – Ты была… как ты там выразилась? Другом по обязанности?

Я замираю, всем своим естеством сосредоточившись на том, как его палец скользит по нижней губе, слегка оттягивая ее вниз.

– Мы можем остаться друзьями, – шепчу я. – Ничего не должно измениться.

Он зло прищуривается.

– Ты прочла мой дневник. Это все меняет.

Паника сжимает горло.

– Я не Микки! Я никогда не стану использовать это против тебя! Тебе не надо меня убивать! Я буду молчать!

– Мне и Микки не было необходимости убивать. Я бы мог от него откупиться. Или позвонить адвокатам семьи запугать его, заставив подписать соглашение о неразглашении. Но, как сегодня вечером ты уже успела узнать, я монстр. Во многом благодаря моим родителям. А знаешь, какой самый главный урок они мне преподали? Когда находишь в саду сорняк – вырви его с корнем.

– Адриан. – Его имя срывается с моих губ как нежная мольба. – Ты не заслужил того, что они с тобой сотворили. Ни один родитель не имеет права…

Он снова опускает руку мне на горло и предупреждающе сжимает. Я хватаю ртом воздух.

– Ты что, правда считаешь, что мне нужна жалость от нищенки, которая выросла в какой-то клоаке? – Он злобно оскаливается. – Засунь свою жалость знаешь куда?

Меня его слова не трогают. От своих одноклассников я и похуже слыхала, но, чтобы выдержать его свирепый взгляд, мне приходится собрать остатки храбрости.

– Это не жалость, – хрипло выдыхаю я. – Это правда, ты не заслуживаешь такого. И ты должен об этом знать.

Я не могу прочитать выражение его глаз, не могу понять, что означают дернувшиеся желваки.

– Такова моя плата, – произносит он ровно. – За то, что родился Эллисом. Ничего не пускается на самотек.

Пороки выкорчевывают в зародыше. Лепят из детей свой образ и подобие задолго до того, как у них появляется возможность сформироваться самим. Можно сказать, я счастливчик. Я быстро схватывал науку. Мне не нужно было дважды повторять. И родителям никогда не приходилось принимать мер строже, чем подвал.

– Как долго они держали тебя там? – Зря я это спрашиваю, ведь одно неверное слово – и он раздавит мне гортань, но любопытство уже довело меня сегодня…

Адриан немного медлит с ответом.

– Это зависело от того, как сильно я раскаивался, – объясняет он, и, несмотря на его заявление о том, что он счастливчик, в его голосе звучит злость. – Поначалу по несколько часов, но, если я выходил оттуда плачущим, меня отправляли обратно. И чем старше становился, тем дольше длилось мое наказание. Дольше всего… – Он снова колеблется. – Дольше всего было в самый последний раз. Та последняя запись в дневнике.

– Сколько? – осторожно выпытываю я.

– Двое суток. Тогда я впервые дал отцу отпор, и, думаю, он просто хотел таким образом показать собственное превосходство. Я почти ничего не помню. Меня полностью лишили и еды, и воды, и в какой-то момент мне, видимо, стало плохо и я потерял сознание. Очнулся спустя двое суток. Меня лечил наш семейный доктор: он обработал мне раны на лодыжке и назначил лечение от почечной инфекции, которая началась от обезвоживания.

Может, Адриану и не нужна моя жалость, но она все равно здесь – осела камнем в животе и вызывает тошноту.

– Я никогда никому не рассказывал об этом раньше. Ты первая, – произносит он обманчиво нежным тоном.

– Почему именно я? – Напрашивается очевидный ответ: потому что спросила, но он изъявляет желание открыться еще больше.

Наши лица в каких-то сантиметрах друг от друга, его прохладное дыхание овевает мою кожу, хотя мне пришлось вытянуть шею, а ему наклониться. Адриан отвечает все так же нежно:

– Потому что ты все равно никому не расскажешь.

Я широко распахиваю глаза.

А затем его рука сжимается.

Повинуясь инстинкту выживания, я изо всех сил толкаю его в грудь, но Адриан не сдвигается с места. Ни на йоту.

– Подожди! – Из меня вырывается не то хрип, не то всхлип, и, к моему несказанному удивлению, он ослабляет свой захват. Вряд ли он душил меня больше секунды, но я так жадно глотаю ртом воздух, как будто его здесь не хватит для нас двоих. – Просто подожди, – сдавленно выдыхаю я. – Мне надо кое-что тебе сказать, уверена, тебе это понравится.

– Серьезно? – бормочет он и, хотя больше не пытается меня задушить, рукой все так же угрожающе придерживает меня за шею.

Я делаю несколько долгих прерывистых вдохов.

Думай, Поппи.

Что такого я могу наплести ему, чтобы он оставил меня в живых?

Вариант первый: как следует разрыдаться и надеяться, что он – так же, как и Рик, – терпеть не может плачущих женщин. Заманчиво… но сомневаюсь, что Адриан велит найти мою мать и отправит за пивом.

Вариант второй: расстегнуть на груди блузку и надеяться, что это его отвлечет, а потом сбежать. Вот только Адриан в этом плане не проявлял ко мне ни малейшего интереса. К тому же не хочу, чтобы прежде, чем убить меня, кое-кто потешался над моим третьим размером груди.

Я еще раз глубоко вздыхаю.

И тут на меня снисходит озарение, поражая как ударом молнии. Я была здесь раньше. Комната та же, только дневник другой. И в прошлый раз Адриан меня отпустил.

Но только потому, что я его заинтересовала… своей честностью.

– Тебе не нужно меня убивать, – тараторю я.

– Ох, да неужели? – Он не сдерживает язвительности в голосе.

Я мотаю головой, пристально глядя ему в глаза.

– Нет. Не нужно. Конечно, в создавшейся ситуации я для тебя – угроза. Знаю о тебе то, чего не должен знать никто. То, что могу использовать против тебя, как пытался Микки.

– Вот так-то лучше, наконец-то мы друг друга поняли, – лениво замечает он.

– Но… – Я поднимаю палец вверх. Голос дрожит. От отчаяния. – Мы оба знаем, что убить меня – значит столкнуться с лишними хлопотами. Две смерти за один семестр? Ты гарантированно закроешь мне рот, но это доставит тебе кучу проблем и явно не очень приятно для меня. Так что я хочу предложить тебе взаимовыгодную сделку.

– Я слушаю.

Я сглатываю. Никогда не думала, что при таких обстоятельствах расскажу кому-то о том, что сделала.

То, что могло погубить, теперь может спасти мне жизнь.

Я излагаю то, что выглядит как деловое соглашение, а внутри все сжимается от страха:

– Сейчас преимущество на моей стороне. Но что, если я предложу тебе такой же рычаг давления на меня? Взаимное гарантированное уничтожение.

Он выгибает бровь, кажется совершенно не впечатленный.

– Милая, не хочу тебя разочаровывать, но у тебя нет ничего такого, чем можно было бы шантажировать. Твоя детская травма – для скучного сеанса психотерапии. Если станет известно о моей – к утру новость будет во всех СМИ.

– Мои травмы тут ни при чем! Я вообще про другое. Я кое-что сделала… – У меня не поворачивается язык это сказать. Неправильное? Незаконное? Аморальное с точки зрения любой религии мира? – Очень плохое. Кое-что, что ты сможешь использовать, чтобы уничтожить меня.

В его темных глазах вспыхивает интерес.

– И что же это? Какого рода это «очень плохое», которое может погубить девочку из американской глубинки?

– Кое-что незаконное.

Он кивает, готовясь выслушать меня.

– Ты был прав, – шепчу я. – Насчет меня.

Он бросает на меня равнодушный взгляд.

– Я всегда прав. Мне нужно больше конкретики.

– Я… – Я трудом сглатываю. Была не была. – Я не должна здесь находиться. В Лайонсвуде.

– У тебя стипендия Лайонсвуда.

– Да. И я ее не заслуживаю.

Он прищуривается, глядя на меня.

– Ты как-то подделала документы, чтобы получить стипендию?

Я быстро киваю.

– Да. Если можно так выразиться. Я подделала свою успеваемость для того, чтобы получить стипендию.

– Так ты сжульничала, – констатирует он.

– Сжульничала, подделала… какая разница, – пожимаю я плечами. – Неважно, как это назвать. Важно то, что я получила стипендию обманом. И только я знаю, что ее не заслуживаю, больше никто про это не знает. И если ты расскажешь кому-то, расскажешь декану…

– …он заставит тебя вернуть каждый цент, – заканчивает он за меня. И хищная улыбка, растягивающая его губы, нисколько не помогает успокоить мои нервы. – Возможно, выдвинет уголовное обвинение.

– Восемьсот сорок шесть тысяч долларов, не считая проживания и питания. – Я знаю эту цифру наизусть.

Часто ночами, когда тревожность не дает заснуть, мне нравится подсчитывать, сколько жизней потребуется, чтобы вернуть такую огромную сумму.

Жульничество, с помощью которого я попала в Лайонсвуд, – безусловно, худшее, что я сделала в жизни.

И лучшее, что я сделала для себя.

Потому что, если бы не поступила так – если бы поддалась угрызениям совести или занервничала или в тот день что-нибудь пошло не так, – точно знаю, где бы была сейчас. Прозябала бы в Мобиле, у меня не было бы никакого будущего, кроме как работать в ночную смену вместе с матерью в закусочной.

О Пратте тогда можно было бы и не мечтать.

– Теперь ты понимаешь? Такой бомбой ты можешь разрушить мою жизнь до основания, и, если сообщишь кому следует, будет так же, как с твоим дневником: новость появится на первых полосах всех СМИ с заголовками: «Девочка провернула аферу в элитной школе, обманом получив стипендию! Теперь ей грозит тюремный срок!» Нам обоим есть что терять.

В кабинете воцаряется тишина, нарушаемая только звуком моего частого дыхания.

Адриан молчит.

Мои мысли мечутся между паникой и надеждой.

Сердце колотится в унисон с дыханием, когда он отпускает меня, делает шаг назад и… смеется.

Он смеется.

Это не просто смешок, а заливистый хохот, от которого он сгибается пополам и хватается за живот.

Я настороженно наблюдаю за ним, не понимая, что означает такая реакция. Смех – последнее, чего ожидала.

Все еще посмеиваясь, Адриан вытягивает салфетку из коробочки на столе и промакивает глаза.

– Ну ты даешь… – Он качает головой. – Дорогуша, теперь мне многое становится понятно о тебе. И о том, почему ты неправильно ставишь точку с запятой.

Я закатываю глаза.

– Да, понимаю, по меркам Лайонсвуда я совсем не гений.

– Не гений, нет. Но ты – это… – У меня перехватывает дыхание. Он смотрит на меня, что само по себе вроде бы не должно быть новостью. Но Адриан не просто смотрит – он разглядывает меня, с ног до головы, бесстыдно раздевая взглядом. А на его губах играет довольная улыбка, как будто ему нравится то, что он видит. Как будто я не Поппи – постоянная заноза в его заднице, а совершенно другая девушка, которая только что появилась на пороге его кабинета. Как будто он впервые меня видит. – …нечто, – тихо заканчивает он.

Все это чересчур, слишком. Я боюсь, что еще немного – и расплавлюсь под его жарким взглядом.

– Ну так что… – Откашливаюсь. – Теперь у тебя есть компромат на меня. У меня есть компромат на тебя. Это…

– Взаимное гарантированное уничтожение, – перебивает он, в его глазах все тот же лихорадочный блеск. – Думаю, этого вполне достаточно.