Я решила, что с меня хватит.

Слишком долго позволяла себе эту сомнительную странную дружбу с Адрианом. Пришло время встряхнуться и проявить хоть немного самоконтроля – чего, честно говоря, мне всегда недоставало.

В детстве я могла объесться конфетами до тошноты вместо того, чтобы оставить на потом. Потратить все подаренные деньги на первую попавшуюся на глаза блестящую безделушку.

А теперь я взрослый человек, которому необходимо выстроить личные границы.

В пятницу он пишет мне сообщение – да, мы с ним обменялись номерами – и зовет позавтракать в «Камбузе».

«Не могу. Не выйду из своей комнаты, пока не допишу эссе».

Хотя бы это правда. Я уже организовала у себя на столе удобное рабочее место: все учебники раскрыты, включен древний ноутбук, для лучшей концентрации в наушниках гремит музыка.

Я жду его ответа несколько минут, но, так и не дождавшись, убираю телефон подальше и принимаюсь за уроки.

Не проходит и двадцати минут, как раздается стук в дверь.

Да вы что, издеваетесь надо мной?

Открывать мне не хочется, но после первого раздается второй, более настойчивый стук.

– Войдите, – сдаюсь я.

И конечно же, за дверью обнаруживается ухмыляющаяся физиономия Адриана.

Ухмыляющаяся и потная.

Судя по прядям кудрявых волос, прилипшим ко лбу, наушникам на шее и обтягивающему серому лонгсливу, рукава которого буквально облепили его бицепсы, Адриан только что с пробежки.

Я стараюсь смотреть только ему в лицо.

– Тебе что-то нужно?

Он совершенно не обращает внимания на мой холодный прием и вдруг достает из-за спины два бумажных стаканчика.

– Разве так разговаривают с тем, кто из кожи вон лез, только чтобы принести тебе немного кофе?

Я осторожно беру стаканчик, который Адриан протягивает мне, обжигающее содержимое уже нагрело картонный держатель.

– Ох… Необязательно было это делать, но… спасибо тебе. – Я делаю первый глоток, с удивлением отмечая, что кофе черный.

Как раз такой, какой мне нравится.

Адриан закатывает глаза.

– Ты всегда так говоришь. Не понимаю почему.

– Ты о чем?

– «Тебе необязательно было это делать», – передразнивает он меня, произнося это тоненьким голоском. – Как будто ты можешь заставить меня делать то, чего я сам не хочу.

Ну, в такое поверить невозможно.

– Меня так воспитали. Южное гостеприимство и все такое.

– Точно. Алабама, – тянет он. – Почему-то «гостеприимство» не первое, что приходит в голову, когда речь заходит о твоем штате. – Я пожимаю плечами, а Адриан внимательно меня разглядывает. – Да и акцента у тебя почти нет. Удивительно.

Потому что перед тем, как сюда поступить, я несколько месяцев потратила на то, чтобы от него избавиться.

И преуспела в этом. Почти.

И все же я пропускаю его комментарий мимо ушей.

– Думаю, ты шел сюда не только затем, чтобы принести для меня кофе, а мне надо заниматься. Так что говори, что тебе нужно.

Он заглядывает в комнату поверх моего плеча.

– Что это за древний компьютер у тебя там?

Я неловко откашливаюсь, краска стыда начинает заливать шею.

– Это мой ноутбук.

– Похоже, его выпустили еще в 2005 году.

– Вообще-то, в 2007, – поправляю я. – И он прекрасно работает.

Честно говоря, «прекрасно» – громко сказано. Учитывая то, что после включения от заставки до загрузки интернета проходит минут двадцать и операционная система на нем до сих пор – Windows Vista.

Единственный плюс – когда покупала его на eBay, он обошелся мне всего в шестьдесят баксов, и пользуюсь я им не так часто. Обычно работаю на современном компьютере в компьютерном классе Лайонсвуда, но на каникулах он закрыт.

– Если честно, я пришел уговорить тебя отложить уроки и провести день со мной, но… – Смерив меня нечитаемым взглядом, он продолжает: – На тебя же смотреть жалко. У меня никогда не возникало особого желания кому-то помогать – во всяком случае, от всей души, – но твоя жалкая пародия на рабочее место вынуждает меня сделать ради тебя исключение. Ты можешь написать свое эссе в моем кабинете. У меня есть нормальный компьютер, на котором можно работать.

Меня передергивает. Жалкое зрелище?

Интересно, назвал бы он меня так, если бы узнал, на что мне пришлось пойти, чтобы оказаться в этих стенах?

Откуда-то изнутри поднимается раздражение.

Одно дело, когда меня жалеют учителя или декан Робинс – я сама даю им для этого повод, – и совсем другое, когда эта жалость исходит от моего ровесника. От Адриана.

– Если ты собирался предложить помощь и сделать это самым унизительным способом из всех возможных, у тебя получилось отлично. – Каждое мое слово пропитано сарказмом. – И я, пожалуй, откажусь от твоего предложения. Здесь у меня есть все, что мне нужно.

Его улыбка ничуть не тает.

– Ну, это не то чтобы предложение. Я просто сообщаю тебе, как все будет дальше.

– А я сообщаю тебе, что мне ничего не на… Эй! Что ты делаешь? – Он уже протискивается мимо меня в комнату и начинает собирать мои учебники. – Это мои вещи! Ты не можешь просто взять и забрать их.

– Знаешь, ты можешь все утро потратить на споры со мной или закончить эссе.

Я затыкаюсь.

Вот вам и личные границы.

* * *

Сказать по правде, в кабинете Адриана писать у меня получается гораздо быстрее. В какой-то мере из-за быстро работающего ноутбука, а еще из-за устойчивого, нескрипучего стола.

И мы даже не проводим время вместе.

Приняв душ и переодевшись, Адриан устраивается в кресле у камина. Закинув ногу на ногу, листает свой медицинский справочник.

Тишину нарушают только стук клавиатуры и шелест страниц. Время от времени, мне кажется, я чувствую на себе его взгляд, но Адриан молчит, и я тоже.

Я даже не осознаю, насколько быстро пролетело время, пока свет в окне за моей спиной не начинает меркнуть.

– Вот черт, – вглядываюсь в экран. – Уже почти шесть часов.

Адриан бросает взгляд на свой «Ролекс».

– Да, так и есть. Ты все?

– Почти. Мне осталось указать источники и использованную литературу. – Я поверить не могу в то, что просидела здесь несколько часов и настрочила десять тысяч слов. Никогда в жизни не была настолько продуктивной, разве что с литрами кофе во время ночных марафонов перед дедлайном.

– Давай я проверю, – предлагает Адриан, уже поднимаясь с кресла и подходя ко мне.

Когда он наклоняется, опираясь руками на подлокотники занятого мной рабочего кресла, я не произношу ни слова. Он так близко, что, подними я голову, коснусь затылком его подбородка.

– В одном только введении три опечатки. А последнее предложение на второй странице – вода. – Он наклоняется еще ближе, чтобы прокрутить страницу вниз, и я вдыхаю свежий древесный аромат его одеколона. Он вообще понимает, что творит со мной его присутствие рядом? – И аргументация слабая, – продолжает, но, пока Адриан разбирает мое эссе, все, о чем я могу думать, – это перевитые вены на его предплечьях. – Что ж, – Адриан вздыхает и выпрямляется, – писатель из тебя так себе, но, если уберешь опечатки и усилишь тезисы, на проходной балл натянешь.

Адриан отходит от меня, а я наконец впервые за несколько минут могу свободно вздохнуть.

– Хорошо. Спасибо за правки.

Адриан собирается что-то ответить, но нас прерывает вибрация моего – нет, его – телефона, и он выуживает сотовый из кармана.

Судя по дернувшимся желвакам на его скулах, звонок не из приятных.

– Я ненадолго. Исправь пока ошибки, – говорит он, махнув на экран компьютера. – Вернусь и проверю.

Адриан выходит из кабинета, прикрывая за собой дверь.

Я не строю догадок о том, кто может ему звонить, тем более что через массивную дверь ничего не слышно, и возвращаюсь к работе.

Через десять минут, закончив править те недочеты, на которые он указал, я откидываюсь на спинку кресла, пытаясь справиться с нарастающей головной болью.

Мой взгляд скользит по комнате от одного роскошного предмета обстановки к другому и останавливается на той самой книжной полке, на которой я нашла дневник Микки и узнала правду об Адриане.

По телу пробегает дрожь.

Я ведь той ночью почти попрощалась с жизнью.

И только посмотрите на меня сейчас.

Не знаю точно, что заставляет меня снова подойти, разве что внезапное непреодолимое желание еще раз увидеть дневник Микки.

Провожу пальцами по корешкам «Анатомии Грея» и атласу «Анатомия сердца», пытаясь найти знакомый кожаный переплет.

Но, как понимаю мгновение спустя, дневник исчез.

Тошнота подкатывает к горлу.

Неужели он от него избавился?

Это было бы логично. Дневник (и особенно последняя страница) – самое явное доказательство вины Адриана. Но сам факт, что он вообще его хранил…

«Может, выбросил сразу после того, как я его нашла», – приходит в голову мысль. Но тут же следом: «Но ему не нужно было его уничтожать. Не по-настоящему. Он не боится, что копы выяснят, что он убил Микки».

В конце концов, я слишком хорошо помню, как Адриан нависал надо мной в моей комнате, признавался в убийстве на диктофон и вбивал мне в голову реальность ситуации, будто всаживал нож под ребра. Полицейское управление Сидарсвилля ничего не может сделать с семьей Эллис.

Так что в действительности у него были все причины оставить дневник – как извращенный сувенир – или выбросить. И что-то подсказывает, что он выбрал первый вариант.

Дрожащими руками приглаживаю волосы.

Вернись к столу.

Закончи работу.

Но меня охватывает какое-то нездоровое, мазохистское желание, мне необходимо увидеть его еще раз.

Потрогать, полистать страницы. Прочитать последние слова Микки, написанные неровным, дрожащим почерком.

Если смогу увидеть его снова, может, вспомню, почему должна держаться подальше от Адриана.

Сердце колотится, я прислушиваюсь к шагам, пока обыскиваю ящики его стола. В верхних ничего интересного: пачки бумаги и дорогие ручки (парочку прихватываю с собой).

Дальше два ящика школьных принадлежностей и учебников, но на первый взгляд и в них нет дневника.

А нижний ящик совершенно пуст.

Вздохнув, закрываю его и замираю, услышав дребезжание.

Это… странно.

Проверяю еще раз – закрываю, открываю. Никаких незакрученных болтов или шурупов, но что-то явно дребезжит.

Определенно странно.

Протягиваю руку и стучу костяшками пальцев по дну. Не уверена, но, похоже, это то, о чем я думаю, и глухой звук тому доказательство.

Сердце пропускает удар.

Это второе дно.

У Рика в шкафу в спальне такие же ящики. Правда, он хранит там наличку («Банки обворуют тебя, только дай им волю. До моих денег им ни за что не добраться»), но я чувствую, что у Адриана там не деньги спрятаны.

Видимо, есть за что сказать Рику спасибо.

Это уже победа.

Если будут лишние деньги – куплю ему на День отца поздравительную открытку с блестками, из тех, которые откроешь – и зазвучит музыка. Маме понравится.

Осторожно – как приучилась обращаться с ящичками Рика – обшариваю пространство в поисках выступа или защелки. Но здесь механизм явно сложнее, чем был у Рика. Рычага нет, если только… Бинго!

Ручка ящика.

Поворачиваю, и меня пронизывает волнительный трепет, когда внутри что-то щелкает. Еще раз выглядываю из-за стола и прислушиваюсь к шагам, а затем возвращаюсь к обыску.

Приподнимаю второе дно, и тошнота подкатывает к горлу.

Вот он.

В ящике лежит один-единственный предмет: дневник в темной кожаной обложке.

Не знаю точно, что чувствую, когда беру его в руки, – ужас или удовлетворение, но, что бы это ни было, пальцы дрожат.

Это похоже на дежавю.

Задержав дыхание, открываю первую страницу, готовя себя к очередной волне вины и стыда, которые наверняка нахлынут, когда начну читать, но вместо этого в недоумении морщу лоб.

Что за ерунда?

Внешне дневник почти такой же, какой я нашла на книжной полке Адриана несколько недель назад, но внутри все другое.

Во-первых, на первой странице нет имени Микки.

И бумага другая.

В дневнике Микки были разлинованные листы, больше пригодные для заметок.

Здесь же плотная бумага. Явно дорогая и качественная. Без разметки. И исписанная.

Каждая страница заполнена аккуратным почерком, не похожим на каракули Микки.

Так что понятия не имею, чей он, но явно не Микки.

Неужели он убил еще кого-то и оставил себе дневник?

Мысль отрезвляет, как ведро холодной воды. Адриан никогда не говорил, что Микки был его единственной жертвой. Что, если у него такая привычка – забирать дневники своих жертв и хранить их как трофеи?

Это жуткая догадка, и я никак не могу выбросить ее из головы, потому что это Адриан и, кроме того, никто не станет прятать в потайном ящике список покупок.

Я делаю судорожный вдох. Прислушиваюсь к шагам. И начинаю читать.