Где-то на границе между окончанием урока плавания и обнаружением неработающего душа в женской раздевалке я снова оказываюсь в комнате Адриана.

Голая.

Впрочем, последнее обстоятельство мало относится к самому Адриану, скорее к его ультрасовременной душевой системе с термостатом, оснащенной не одной и даже не двумя, а целыми шестью разными насадками, которые то бьют струями, то пульсируют, то окутывают паром – стоит лишь повернуть переключатель.

Не то что одинокая лейка в моей комнате, из которой в любое время дня и ночи льется едва теплая вода, сколько ни крути вентиль.

Так что я не торопясь наслаждаюсь роскошью регулирования температуры воды даже после того, как уже смыла с себя хлорку.

А затем начинаю обыск.

Кто бы сомневался, что полочка в душе будет заставлена дорогими средствами для кожи и волос, как будто созданными эксклюзивно для Адриана.

В тумбочке из полированного дерева под раковиной почти ничего интересного, я обнаруживаю разве что диффузор для фена – значит, его идеальные кудри – не только дар божий.

Следующий на очереди – шкафчик над раковиной, в котором ожидаю увидеть еще больше уходовых средств для волос и тела, но…

А вот это уже интересно.

Тюбик медицинского препарата для избавления от шрамов и рубцов.

Не сказать, что это полная неожиданность, – в конце концов, даже Адриан, как и любой другой человек, не застрахован от следов акне. Но я сдвигаю тюбик, заглядываю внутрь шкафчика, и дыхание перехватывает, когда вижу, что находится за ним.

А там еще больше таких кремов.

И не один, и не парочка, а как минимум с десяток разных средств от шрамов: кремы, гели и сыворотки – разных марок, разного действия.

«УСТРАНЯЕТ ШРАМЫ И ЗАСТАРЕЛЫЕ РУБЦЫ НА ТЕЛЕ» – гласит надпись на одном из них.

Так, значит, это не против шрамов от акне.

Я представить не могу, что за шрамы на теле Адриан так отчаянно пытается убрать, и вдруг до меня доходит.

Шрамы на лодыжке.

Я заметила их еще в первый раз, у бассейна, – тонкие, поблекшие, почти незаметные полоски на левой ноге, но не придала им значения. Но сейчас задаюсь вопросом, неужели все эти препараты ради них.

Конечно, эти шрамы не мои, но, честно говоря, они едва заметны – чтобы их увидеть, надо подойти поближе и присмотреться.

Но это же Адриан, его перфекционизм проникает во все, за что он берется, и, судя по всему, его собственное тело – не исключение.

Мое любопытство удовлетворено, и я закрываю дверцу шкафчика.

* * *

Понятия не имею, как так вышло, но я продолжаю проводить время с Адрианом.

В среду он опять учит меня плавать, и на этот раз обходится без инцидентов на грани жизни и смерти.

В четверг уговаривает сходить с ним на какой-то трехчасовой иностранный нуарный фильм, который крутят в кинотеатре Сидарсвилля. Не могу сказать, что мечтала полдня провести в темноте, вглядываясь в субтитры на английском языке, но, поскольку заняться мне все равно нечем, соглашаюсь на его предложение, хоть и с условием, что он заплатит за билеты.

Два часа дня, будний день. Единственное, что указывает на то, что кинотеатр не заброшен, – парнишка лет пятнадцати за кассой. Я никогда не была в этом кинотеатре, но у него то самое очарование, которое присуще всем киношкам в маленьких городках: запах маргарина, въевшийся в каждую щель, и ковер с узорами галактик, на котором валяются зерна попкорна.

Я надела свой любимый голубой лонгслив-хенли, который выгодно подчеркивает талию и грудь. И все же рядом с Адрианом, одетым в темно-зеленый пуловер, я выгляжу так, будто вообще не наряжалась.

Мне интересно, есть ли у него хоть одна простая футболка?

Пока мальчик распечатывает нам билеты, Адриан спрашивает:

– Хочешь попкорн?

– Да нет, спасибо.

Он выгибает бровь.

– Уверена? Ты смотришь на аппарат все то время, что мы здесь стоим.

– Мне просто нравится наблюдать за тем, как его делают, – вру я, потому что действительно хочу попкорн. Но за восемнадцать лет мама вбила мне в голову, что нельзя покупать еду по диким ценам в кинотеатре. На эти восемь долларов можно купить пакет молока и коробку яиц. Или пачку любимых сигарет Рика.

– Ну, как скажешь. – Адриан пожимает плечами, а затем обращается к кассиру: – И еще один большой попкорн.

Я хмурюсь.

– Что ты…

– Знаешь, врать ты вообще не умеешь, – перебивает он меня. – Когда тебе чего-то хочется, это у тебя на лице написано.

– Неправда, – возражаю, а потом морщусь. – Серьезно?

Паренек протягивает нам попкорн и билеты и бормочет:

– Приятного свидания.

Я чувствую, как румянец заливает шею, когда мы отходим от кассы.

Неужели окружающие правда считают, что у нас свидание?

Вообще-то, это логично предположить, увидев парочку молодых ребят, решивших пойти в кино в разгар дня.

Если Адриан и услышал его слова, то виду не подал, и мы идем по темному пустому залу на свои места. Да и с чего бы ему обращать на это внимание? Уверена, у него отбоя нет от моделей и светских львиц. Никто в Лайонсвуде – и уж тем более не кто-то вроде Адриана – на меня и не посмотрел бы.

И да, я достаточно самокритична, чтобы признать: физически Адриан меня привлекает, но это только реакция тела. Всего лишь гормоны.

Потому что я скорее гадюку обниму, чем стану встречаться с Адрианом.

* * *

Мы прогуливаемся обратно в кампус пешком, и большую часть времени Адриан рассуждает о сюжете и посыле фильма, а я стараюсь кивать в тему, чтобы он поверил, что я хоть что-то соображаю.

– Мне показалось, что кадры с дальними планами слишком уж вычурные, но… – Он вдруг замолкает на полуслове, выуживает из кармана телефон и хмурится, глядя в экран.

– Все нормально? – спрашиваю я.

Адриан небрежно всучивает мне телефон – новенький айфон, разумеется последней модели.

Я осторожно беру его в руки и, увидев, что на экране, удивленно поднимаю брови.

– Это Софи. – Софи прислала селфи. Надутые губки, ресницы веером, а наманикюренные пальчики держат пару сережек в виде роз. И подпись под фото: «Как думаешь, мне пойдут? Осталось только найти повод их надеть».

– Дай угадаю. Это ее завуалированный способ спросить, пригласишь ли ты ее на танцы?

– Почти, – отвечает он с намеком на улыбку. – Это ее завуалированный способ попросить, чтобы перед танцами я купил ей эти сережки. И, независимо от моего ответа, она наверняка ожидает обнаружить их в своем шкафчике в понедельник утром.

Я снова перевожу взгляд на фото – сережки прекрасны, но наверняка баснословно дорогие, судя по размеру камня.

– А ты?

Не знаю почему, но внутри все сжимается от мысли, что Софи придет на Бал святого Бенедикта под руку с Адрианом, нацепив на уши эти розочки.

Уверена, я просто беспокоюсь. За нее. Она ведь понятия не имеет, насколько он опасен.

– А я не знаю. Как думаешь, стоит? – поддразнивает меня Адриан.

Я тереблю вылезшую из шва нитку.

– Э-э-э… Ну то есть… я не знаю. Кажется, ты очень нравишься Софи, и, наверное, она тебе тоже, так что…

– Софи не я нравлюсь, – перебивает он.

Я резко поворачиваю к нему голову.

– Мы об одной и той же Софи говорим?

Он закатывает глаза.

– Софи может думать, что я ей нравлюсь, но на самом деле ей нравлюсь не я, а то, что я из себя представляю. Перспективы, которые для нее открываются через меня. Что значил бы для ее семьи союз с такой, как моя.

– Понятно.

Под ногами шуршат опавшие листья.

Конечно, ей нравится не он сам, а то, что он может ей дать. Она, наверное, убежала бы, сверкая пятками, если бы узнала, какой он на самом деле.

– В таких, как Софи, – вообще в людях нашего круга – с раннего детства воспитывают умение заводить связи. Наши друзья, партнеры – они ценны ровно настолько, насколько полезны нашим семьям. Именно поэтому я для нее – наилучший вариант. Вряд ли Софи сможет сделать что-то такое, что может порадовать ее семью больше, чем брак со мной. Ну разве что исцеление от рака.

Мне почему-то становится жаль Софи. Возможно, потому что, несмотря на все мои разногласия с матерью, на меня такого давления никогда не оказывалось.

По сравнению с этим от меня гораздо меньше ожиданий.

– Ты так и не ответила на мой вопрос. – Голос Адриана прерывает мои размышления. – Как думаешь, пригласить ее? – И снова в его тоне появляется эта дразнящая нотка – которая заставляет подозревать, что он уже все для себя решил.

– Ну, это зависит от многого. Ты сам-то хочешь завести с ней связь? – Я делаю вид, что в этот момент мне нет дела до выражения его лица.

Адриан фыркает, будто оскорблен.

– Я тебя умоляю. У меня нет ни малейшего желания заводить с ней связи или приглашать ее на танцы.

Конечно, семья Софи – это «старые деньги» и никто против нашего брака возражать бы не стал, но… – Взгляд его темных глаз скользит по мне. – Думаю, сейчас ты уже поняла, что на людей мне плевать. И большинство людей… их присутствие или отсутствие для меня ничего не значат. В лучшем случае они – обязанность. В худшем – проблема, с которой надо разобраться.

Он не произносит этого вслух, но мне и так понятно.

Худший вариант – то, что случилось с Микки.

У меня куча вопросов, начиная с «Что натворил Микки, чтобы попасть во вторую категорию?» и заканчивая «Как мне избежать подобной участи?».

– К тому же, – продолжает Адриан, – мне глубоко плевать, найду ли я для себя подходящую партию, только чтобы порадовать семью. Мои амбиции простираются намного дальше, чем полгода провести на Санторини и спускать трастовый фонд, напиваясь узо[7].

– Уверен? Как по мне, звучит отлично.

Адриан снова закатывает глаза.

– Для тебя – может, и так. Но я собираюсь стать врачом.

Я не могу сдержаться и прыскаю от смеха.

– Да ты издеваешься.

Он выгибает бровь.

– Вовсе нет.

– Да ты только что заявил, что тебе плевать на людей. Уверен, что хочешь заниматься спасением их жизней?

Теперь понятно, зачем ему в комнате столько медицинских справочников, но все равно сама идея кажется совершенно абсурдной.

– Тут речь не о том, чтобы помогать людям. Если бы только это, я бы просто выписывал им чеки, сидя в кабинете отца в пентхаусе. Меня привлекает объективность медицины. Неважно, кто ты в реальной жизни. На вскрытии, под кожей, у всех одна и та же бренная плоть: мышцы, кровь, нервы. Мне это нравится. И еще нравится осознавать, что на короткое время чужая жизнь зависит от того, насколько умело я обращаюсь с холодным металлическим скальпелем.

Не уверена – то ли его слова, то ли мрачность в тоне голоса вызывают у меня дрожь.

Я думаю, то, что его амбиции направлены на восемь лет обучения в медицинском, – хороший знак.

Одному богу известно, каких дел бы он натворил, если бы полгода пьяный валял дурака на Санторини.

Только Адриан мог рассказать об одной из самых благородных профессий в мире как о работе, идеально подходящей для серийных убийц и адреналиновых наркоманов.

Хуже всего то, что я легко могу представить его хорошим врачом. Даже больше чем хорошим. Отличным. У него для этого всего в избытке: ум, точность движений, обаяние, – если, конечно, он действительно собирается спасать тех, кто окажется на его операционном столе.

– А что насчет тебя? – спрашивает Адриан.

– Что насчет меня? – Холодный ветер треплет мне волосы, и я заправляю их за уши. Лицо уже пощипывает от холода.

– Какие у тебя планы на будущее? – Кажется, в отличие от школьного консультанта, ему действительно интересно.

Внезапно смутившись, я нервно потираю затылок.

– Я хочу поступить в Пратт. Надеюсь, что аттестат Лайонсвуда в следующем году поможет мне получить там приличную стипендию.

– А потом?

– Я получу степень по искусству обзаведусь полезными связями, перебьюсь какими-нибудь дерьмовыми подработками, пока не смогу полностью посвятить себя творчеству и начать зарабатывать на этом.

К моему удивлению, он не смотрит на меня так, как большинство: как будто я говорю, что собираюсь выступать в цирке.

– Понятно.

– Скажешь, глупо? Знаю, что это звучит нелепо.

– Я так не думаю.

Я смотрю на него с недоверием.

– Разве нет?

– Конечно нет. – Он пожимает плечами, не утруждая себя объяснениями.

– Что ж, мне кажется, ты первый, кто так считает, – признаюсь я, и следующая фраза вырывается сама собой: – Я понимаю всеобщий скепсис. От меня ожидают прагматичности. У меня нет трастового фонда или связей, вообще ничего нет. Я делаю ставку на саму себя. – Я глубоко вдыхаю. – Если проиграю – отступать некуда. Но я знаю, что смогу это сделать. Больше никто в меня не верит, но сама я верю.

Его взгляд скорее задумчивый, чем осуждающий.

– Уверена?

– Да, – решительно киваю. – Потому что готова на все. Людей терзают сомнения, боязнь неудач, но когда терять тебе нечего… – Я мрачнею. – Будущее принадлежит мне, и я не боюсь взять его в свои руки.

Моя решительность испаряется ровно через три секунды, уступая место смущению оттого, что неожиданно для себя была слишком откровенна перед ним.

Тишина между нами становится тягуче-неловкой, и я вдруг чувствую себя как его будущий пациент. Со вспоротой плотью. С вывернутыми наружу внутренностями.

– Ну надо же… – тихо произносит он, и я невольно замираю. Его глаза… кажется, в них даже появилось что-то похожее на теплоту. Как будто капли красного или зеленого, добавленные в черную краску. – Ты откровенничаешь, как будто мы друзья.

Друзья.

Это слово бьет под дых.

Неужели мы теперь дружим? По крайней мере, со стороны определенно так и выглядит. Совместный завтрак. Уроки плавания. Поход в кино. Откровенные разговоры.

Это значит, что я совершила поступок, гораздо худший, чем просто позволила убийце остаться на свободе. Я с удовольствием проводила с ним время. Смеялась вместе с ним. Общалась так, будто он самый обычный безобидный восемнадцатилетний парень, хотя прекрасно знаю, что это совсем не так.

И самое ужасное и отвратительное – я этим наслаждалась.

Еще недавно рядом с ним я боялась за свою жизнь, а теперь практически развлекаюсь.

От чувства вины пропитанный маслом попкорн встает поперек горла, но мне кажется, что я слишком долго молчала, поэтому прочищаю горло и с наигранной язвительностью говорю:

– Ну ты же сам говорил, что люди делятся на два типа: обязанности и проблемы. Значит ли это, что я твой друг по обязанности?

Когда дорога начинает подниматься в гору и впереди маячат кованые ворота Лайонсвуда, я чувствую на себе его тяжелый пристальный взгляд.

– Пока не уверен, кто ты для меня.

Я тоже не уверена.