Во вторник утром, когда сквозь темно-синие шторы пробиваются первые лучи солнца, просыпаюсь с твердой уверенностью, что ничто не сможет сегодня испортить мне хорошее настроение.

Никаких уроков.

Никаких мрачных мыслей о том, что мне грозит в будущем.

Никаких осуждающих взглядов, когда влезаю в старенькие спортивные штаны и худи – такой овер-сайз, что доходит до середины бедра и больше смахивает на платье.

И самое главное – рядом никаких убийц, которые ухмыляются и угрожают расправой.

Жизнь прекрасна, и, если бы у меня было лишних тридцать баксов, я бы купила одну из этих футболок с такой надписью и щеголяла в ней по кампусу, заявляя этот лозунг на весь мир.

Даже пять тысяч шагов до ближайшей кофейни, вопреки моим опасениям, нисколько не утомили. И никто на меня не пялится – разве что бариста, когда повторяет мой заказ. Я снова невидимка, какое счастье.

На обратном пути до кампуса осенний ветер пробирает даже через плотную ткань худи, но бумажный стаканчик с обжигающим черным кофе греет руки, и, кажется, это ничуть не хуже, чем в Париже, Дубае или в доме у озера.

Во всяком случае, определенно спокойнее, чем провести осенние каникулы в Мобиле. Однажды, в самом начале учебы здесь, я съездила домой на каникулы и потом жутко жалела о своем решении.

Я поняла, что мама взяла деньги на мой билет в долг из «сигаретного фонда» Рика, потому что он не упустил случая сообщить мне об этом, как только я приехала в Мобил, а потом еще целую неделю ныл, что теперь ему не на что купить курева.

Четыре года спустя он все еще вспоминает те триста тридцать восемь долларов, а я приезжаю домой только на Рождество и летние каникулы.

Ну и где здесь «роль отца» в воспитании, о которой вечно твердит мама?

Я срезаю путь через двор и на развилке вымощенной камнями дороги останавливаюсь в раздумье. Буквально на распутье: налево – в общагу, смотреть сериалы, пока не заболит голова, направо – в библиотеку, дописать эссе по истории, чтобы оставшиеся дни каникул все равно провести у телевизора.

Выбор очевиден.

Это библиотека.

* * *

Я видела библиотеку в разных вариантах: от почти пустой до забитой до отказа, но ничто не сравнится с прогулкой по ее старому дубовому паркету, когда звук твоих шагов, отражающийся от сводчатых потолков, – единственное, что нарушает тишину.

Первый этаж – это бесконечные ряды рабочих столов, тогда как второй и третий отданы во власть книжных стеллажей, уходящих ввысь. Некоторые полки так высоко, что добраться до них можно только по приставной лестнице. Насколько я знаю, это одно из старейших зданий кампуса, его почти не ремонтировали, чтобы сохранить огромную коллекцию исторических фолиантов. Даже среди бела дня здесь царит полумрак, и приходится прищуриваться.

Я останавливаюсь у пустующей стойки библиотекаря и открываю каталог: увесистую книгу, тяжелую настолько, что, если уронить ее на ногу, запросто можно сломать себе несколько костей.

Перелистывая страницы, едва сдерживаюсь, чтобы не чихнуть: от пожелтевшей бумаги в воздух поднимаются клубы пыли, как будто я попала в эпицентр пыльной бури в пустыне. Знаю, что последние лет десять декан Робинс уговаривает мисс Джуно оцифровать бумажный каталог, но та непреклонна.

Наконец я нахожу то, что искала. Нужная мне секция расположена на втором этаже. Я взлетаю по винтовой лестнице из красного дерева и верчу головой, осматриваясь.

– Стеллаж «Д», стеллаж «Д», стеллаж «Д»… – бормочу себе под нос и вдруг замираю, дважды моргая, чтобы убедиться, что мне не привиделось.

– Адриан?

Человек, развалившийся на полу, поворачивается ко мне, и на лице его удивление, вероятно, не меньшее, чем то, что написано на моем.

– Что ты здесь делаешь? – Он зло прищуривается, как будто это я вторглась на его территорию. И, судя по тому, как Адриан полулежит с раскрытой книгой возле стеллажа, он здесь уже давно. Значит, я действительно нарушила его уединение.

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу, судорожно соображая, как вести себя в такой неожиданной ситуации. Адриан – последний, кого я ожидала бы встретить на каникулах в кампусе. Иногда остаются несколько учителей или студентов, но кто-то уровня Адриана? Никогда.

– Я просто пришла поискать материалы для эссе по истории, – говорю я, указывая на стеллаж, возле которого он сидит. По закону подлости стеллаж «Д» именно этот. – Разве тебе не надо быть в Новом Орлеане? Или в Нью-Йорке? – Адриан выгибает бровь, и я чувствую, как щеки заливает краской. – Я просто случайно услышала вчера ваш разговор, – поспешно объясняю.

– Нет, – коротко отвечает Адриан и возвращается к своей книге – какой-то медицинский справочник с анатомическим сердцем на обложке.

– Ну… – Я чувствую, как с каждой секундой мое хорошее настроение стремительно улетучивается. – Я просто пришла за книгой для своего эссе. Того самого, сроки на которое ты мне продлил. – Могу только представить, какие пунцовые у меня щеки. – Кстати… спасибо тебе за это. Ты не обязан был это делать, и я не знаю, зачем ты это сделал, но все равно спасибо тебе, я ценю твой жест.

Вот уж никогда не думала, что это случится: я буду благодарить Адриана Эллиса.

Он даже не смотрит на меня, уткнувшись в свою книгу, и между нами повисает неловкая тишина.

Я прочищаю горло.

– Э-э-э… книга, которая мне нужна. – Показываю на полку прямо у него над головой, где его кудри частично закрывают корешок. – Она вон там. Можно я просто возьму… – Не хотелось бы вторгаться в личное пространство Адриана – это все равно что лезть к кобре, но все же я делаю осторожный шажок вперед.

Адриан отодвигается, протягивает назад руку и достает именно ту книгу, которая мне нужна.

– «Ранние поселения колонистов», правильно?

– Да, – киваю я.

– Держи, – по-прежнему не глядя на меня, он передает мне учебник.

– Спасибо, – благодарю и забираю.

Вместо ответа – только шелест переворачиваемой страницы – более чем прозрачный намек на то, что разговор окончен.

Не могу объяснить, но мне почему-то кажется, что с Адрианом что-то не так. Он замкнут и как будто… подавлен?

Мне знакомо это состояние. Я узнаю депрессию – видела, как мать неприкаянно бродила по дому, шаркая ногами и тяжко вздыхая так громко, что слышно было на всю квартиру.

Но что касается матери, как правило, ее накрывало депрессией после очередного расставания, и вряд ли у Адриана те же причины. Хотя… все может быть.

Одно то, что он отвергает ухаживания Софи, еще не означает, что у него не может быть девушки, которая его бросила.

Воображение тут же против моей воли рисует картины, как он осыпает знаками внимания какую-нибудь высокую красотку с телом как у «ангела „Викториас Сикрет“» и с мозгами ученого. Наверняка она даже не подозревает, на что способен Адриан.

А может, и в курсе.

Что, если ей такое даже нравится – знать, как он может быть жесток?

Почему-то от этой мысли в груди становится тесно. Это вообще не мое дело. Мне бы спокойно пережить этот последний год, а это значит – держаться подальше от Адриана. Особенно сейчас, когда он явно хочет побыть один.

Но вместо того чтобы развернуться и уйти, я останавливаюсь и спрашиваю:

– У тебя все нормально?

Он бросает на меня быстрый пронзительный взгляд, от которого мне тут же хочется втянуть голову в плечи.

– Поппи, тебе еще что-то нужно взять с этого стеллажа?

А, ну теперь ясно. Вопросов нет.

– Э-э-э… нет. – Я разворачиваюсь, собираясь рвануть в общагу, в свою комнату, и притвориться, что этой встречи никогда не было, как вдруг тишину библиотеки нарушает громкое урчание.

Адриан, может, и не желает разговаривать, но его желудок совсем другого мнения.

– Да ты голоден, – констатирую я факт, слегка сбитая с толку тем, что он способен на проявление чего-то настолько… обыденного.

Настолько человеческого.

В конце концов, Адриан всегда держит под контролем буквально все – я и подумать не могла, что его желудок может проявить неповиновение.

– Какое проницательное наблюдение, – бормочет он, с шумом захлопывая справочник и начиная собирать свои вещи.

– Ты ничего не ел? – Сама не знаю, что заставляет меня продолжать разговор – опасное для моей жизни любопытство или желание потянуть время перед написанием эссе.

И разумеется, я так же, как и он, еще ничего не ела. Если бы не черный кофе, который допила несколько минут назад, мой желудок, наверное, смог бы спеть в унисон с его.

– Схожу в кафетерий, возьму протеиновый батончик, – говорит он, но его желудок снова громко урчит, будто в знак протеста против самой мысли об этих залежалых, картонных на вкус протеиновых батончиках.

Он проходит мимо, а я выдыхаю.

Это не моя проблема. Если Адриан хочет хандрить – его право, если хочет съесть протеиновый батончик, срок годности которого, вероятно, истек еще до его рождения – пусть сам потом разбирается с последствиями отравления.

Но когда его широкоплечая фигура уже почти исчезает на лестнице, мой рот выдает прежде, чем срабатывает мозг:

– Я знаю неплохое местечко, где можно позавтракать, если хочешь. – Он останавливается. – Но платишь ты, – добавляю я.

Он поворачивается.

И выглядит очень заинтересованным.

* * *

В этом временном затмении я виню собственную мать.

Именно она за восемнадцать лет моей жизни, как собаку Павлова, приучила меня, что слова «со мной все хорошо, не беспокойся» на самом деле означают «если за десять минут не догадаешься, в чем дело, получишь неделю игнора и угрызений совести».

Наверное, поэтому я здесь, ерзаю на диванчике в одной из виниловых кабинок «Камбуза», с трудом сдерживаясь, чтобы не сунуть Адриану сигарету и пачку салфеток.

Он изучает меню, и в выражении его лица с каждой секундой появляется все больше скепсиса.

– Не помню, чтобы видел раньше меню с картинками, – замечает он. – Они каждое блюдо здесь подают с беконом или только вымачивают в нем?

– Бекон – это очень вкусно. – У меня уже слюни текут при мысли о новой тарелке хашбраунов и еще чего-нибудь, что я смогу заказать на деньги Адриана.

И изо всех сил стараюсь не думать о том, что сидела здесь за соседним столиком несколько дней назад с убитой горем девушкой Микки, а теперь вернулась с его убийцей.

Бросаю взгляд на фотографию собаки в рамке на стене.

Прости, Микки. Хашбрауны реально огонь.

К нам подходит симпатичная молодая официантка с веснушками и с волосами с голубыми прядями.

– Добро пожаловать в «Камбуз»! Что будете заказывать, ребята?

Она переводит взгляд с меня на Адриана – могу только представить, какое странное впечатление производит наша пара.

Адриан, как всегда, одет безупречно – бежевое пальто, слаксы и черная водолазка. Когда он переворачивает меню, «Ролекс» на его запястье блестит под флуоресцентными лампами.

А я все в том же худи и штанах, в которых вышла из комнаты общаги, прямые светлые волосы заправила за уши.

Официантка, на бейдже которой стоит имя «Дикси», – надо отдать ей должное – слишком вежлива, чтобы что-то сказать по этому поводу, и просто спрашивает:

– Принести вам кофе для начала? Воду?

– Кофе, пожалуйста, – киваю я.

– Воды, – заказывает Адриан, – только не из-под крана.

Она кивает и бросается за нашими напитками, а Адриан с брезгливым любопытством рассматривает скромный интерьер винтажной закусочной.

– Неужели нельзя было выбрать заведение, где меньше риска словить пищевое отравление?

– Здесь ты не отравишься. Наверное.

– Ты умеешь обнадежить.

– Если тебе от этого полегчает, могу сказать, что ты скорее траванешься просроченными протеиновыми батончиками из кафетерия, чем здешней едой.

Он не спорит.

Дикси появляется с моим кофе и водой для Адриана.

– Успели взглянуть на меню?

– К сожалению, – бормочет Адриан, и я легонько пинаю его под столом. Он только ухмыляется в ответ.

Если официантка и слышала язвительное замечание Адриана, то виду не подала, а я перечисляю свой заказ, прежде чем он успеет вставить очередную шпильку.

– Я возьму сырные хашбрауны с омлетом.

Она кивает и поворачивается к Адриану.

– А вы?

– Попробую то же самое, только добавьте еще десерт – шоколадные панкейки, – говорит он и одаривает ее той самой обаятельной улыбкой, которую я видела у него сотню раз. Игривой, с намеком на флирт.

Щеки Дикси заливает румянец.

– Хороший выбор. Скоро вернусь.

Убедившись, что она отошла достаточно далеко, выгибаю бровь.

– Хашбрауны? Очень смело, учитывая твой страх перед отравлением.

– Это стратегия. Если тебя начнет мутить, я просто не стану есть и выживу.

Я закатываю глаза.

– Отличный план.

После этого наша беззаботная болтовня как-то сходит на нет, и за столом воцаряется тягостное молчание.

Звон посуды и шипение блюд на плите на кухне лишь усиливают неловкость. Я кусаю губы, уже сожалея о своем решении.

Это была ошибка.

Я привела убийцу на завтрак. Как будто мы с ним друзья. Как будто каждая наша встреча не превращалась в сплошной кошмар.

Я прочищаю горло.

– Итак… ты все-таки не ответил на мой вопрос. Почему ты не с семьей? Вылет задержали?

Адриан иронично выгибает бровь.

– Не знал, что завтрак включает допрос.

С трудом сдерживаюсь, чтобы снова не закатить глаза.

– Это не допрос. Я просто пытаюсь поддержать беседу.

– Ну что ж. – Он подпирает подбородок ладонью. – Тогда скажи, почему ты не с семьей?

Я отпиваю кофе и пожимаю плечами.

– На осенние каникулы я не езжу к маме. Это слишком дорого. – Это странно, но мне почему-то не стыдно признаваться перед ним в собственной бедности. Он не как Софи, не кичится своим состоянием перед каждым встречным.

– А твой отец?

Я молчу, продолжая вертеть в руках чашку с кофе.

– А вот это тебя не касается.

В его глазах как будто вспыхивает азарт.

– А я-то думал, мы тут просто болтаем с тобой.

В животе завязывается тугой узел.

– Я не люблю говорить об отце, – резко обрываю его.

Я не отрываю глаз от скола на алюминиевой окантовке стола, но чувствую, как взгляд Адриана прожигает меня насквозь. Он как ищейка – взял след и не отпустит, пока не докопается до сути.

Краем глаза замечаю, как Адриан подается вперед.

– Давай договоримся. Ты расскажешь про своего отца, а я расскажу, почему не с семьей.

Я поднимаю голову и с удивлением смотрю на него.

Пожалуй, Адриан – последний человек на земле, с которым я бы хотела поделиться историей своей жизни. Но его предложение разжигает мое любопытство, и я сдаюсь.

– Я никогда его не видела. Он отказался от родительских прав, когда мне не исполнилось и года. Вот и все. – Я произношу все это ровно, без эмоций. Как будто перечисляю список покупок. Годы тренировок не прошли даром.

Немного помолчав, он как ни в чем не бывало произносит:

– Я знаю.

Я фыркаю.

– Ты знаешь?

Адриан делает глоток воды и растягивает губы в улыбке.

– Конечно, я же все про тебя узнал, помнишь?

Приступ ярости кружит голову.

– Тогда зачем ты заставил меня это рассказать?

– Потому что мне интересно, как ведут себя люди, когда становятся уязвимы. Кто-то плачет, кто-то лжет… ты, например, делаешь вид, что тебя это нисколько не трогает.

– Потому что не трогает. Больше нет.

– Ну конечно.

– Это правда! – взрываюсь я, но тут же ненавижу то, что это звучит, как будто оправдываюсь перед ним. – Да, в детстве мне было обидно, но сейчас уже нет. Он живет в Миссисипи, я знаю об этом с четырнадцати лет. Если бы мне не было все равно, я бы уже сто раз к нему съездила. Но я давно смирилась.

Похоже, Адриан не верит ни единому моему слову, но я делаю глубокий вздох, напоминая себе, что его мнение для меня ничего не значит.

– Я ответила на твой вопрос. Теперь твоя очередь.

Улыбка слегка вянет, но он отвечает:

– Что ж, это легче легкого. Я не поехал домой к своей семье, потому что не захотел. – Он допивает воду, и я жду продолжения, но его нет.

– И?.. – подсказываю я.

Адриан пожимает плечами.

– …И это все.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Ответил. Я не в Нью-Йорке и не в Новом Орлеане или где-либо еще, потому что не хочу там быть. Точка. Я никогда не обещал подробностей.

– Но мы же договорились…

– Договорились. Ответить на вопрос, – резко перебивает он. – Ты решила поделиться своей печальной историей про отца – это твой выбор, но это не значит, что я тоже что-то тебе должен.

Я ахаю в неверии.

Ну-черт-его-возьми-конечно.

Сама виновата, уши развесила, наивно полагая, что он раскроется мне в ответ, как нормальный человек.

Его слова причиняют боль сильнее, чем ожидала, – наверное, потому, что потеряла бдительность – настолько, что убедила себя, будто Адриан заслуживает капли участия.

И доброты.

Зачем я снова наступаю на те же грабли?

– Ты прав, – холодно говорю и забираю свой поношенный худи. – У меня аппетит пропал. Но за кофе спасибо.

Я собираюсь выйти из кабинки, но и шагу не успеваю сделать, как загорелые ловкие пальцы Адриана блокируют мне выход.

– Подожди.

Я не смотрю ему в глаза.

Он с шумом выдыхает.

– Это было… немного нечестно с моей стороны.

Я качаю головой.

– Вообще-то, честно. Если не хочешь раскрывать душу, не надо, никто не заставляет. Это твой выбор. Так же, как и мой выбор – уйти прямо сейчас.

– Я просто пытаюсь перед тобой извиниться. Честно говоря, я такое не часто делаю, знаешь ли. По крайней мере, искренне.

– И похоже, у тебя отлично это получается, – замечаю я с большей долей сарказма, чем собиралась.

Он еще раз вздыхает.

Я снова пытаюсь пробраться к выходу из кабинки, но на это раз меня останавливает голос Адриана:

– Ладно, если тебе это так уж важно знать… мы с отцом поссорились. – Он произносит это так тихо, что я едва разбираю слова.

– Что? – Я замираю.

Он роняет руку, и, когда поворачиваюсь, Адриан смотрит не на меня, а в окно.

– Вот почему я домой не поехал. Не хотел видеть его. Да и мать тоже.

Я кладу худи обратно.

– Из-за чего вы поссорились?

– Из-за моего времени, – признается он. – На последних соревнованиях. Его такое не устроило.

Я непонимающе моргаю.

– О чем это ты? Ты же пришел первым.

– Да, но это был один из моих самых худших результатов за сезон.

– Но ты все равно занял первое место.

Я вспоминаю, как трибуны взрывались овациями, когда он коснулся стенки бассейна на финише.

Адриан закатывает глаза.

– Ты не понимаешь. Когда я соревнуюсь – неважно где: в бассейне, в классе или еще где-то, я соревнуюсь не только с другими, но и с самим собой.

А я-то предполагала, что перфекционизм Адриана – его сознательный выбор, но если то, что он рассказал об отце, – правда, тогда…

– Звучит так, будто он настоящий мудак.

Уголок рта Адриана дергается.

– Так и есть. Но теперь, когда мне восемнадцать, у него нет на меня рычагов давления. Все, что он может делать, – орать и топать ногами сколько угодно, слушать я это не обязан.

– Похоже, я не единственная, кто притворяется, что родители его не травмировали.

Адриан отворачивается от окна и смотрит мне в глаза.

– Напротив. Все, что я собой представляю, – именно благодаря им. Они сделали меня тем, кто я есть сейчас.

Возможно, всему виной то, что он говорит тихо, или то, что взгляд его обсидиановых глаз внезапно темнеет, но от его слов по спине пробегает холодок. У меня такое чувство, что он говорит не только о перфекционизме или соперничестве.

Но тьма из его глаз исчезает так же быстро, как и появилась, и я делаю вид, что нисколько не испугалась.

– Получилось совсем не так, как я ожидал, – говорит он.

– Ты о чем?

– Открыться перед кем-то, – объясняет он. – Я всегда считал уязвимость слабостью. Оружием, которое можно обернуть против человека. Не думал, что это будет так… – он замолкает, будто подбирая слово. Или не решаясь его произнести вслух, – …приятно.

Я судорожно сглатываю.

– Да, я понимаю, о чем ты.

Это странно. Его слова находят во мне отклик, хоть и не должны. Потому что, пусть я и не использую чужие слабости как оружие (по крайней мере, давно этого не делала), но определенно использую свои.

Мне не хватит пальцев на руках, чтобы посчитать, сколько раз я давила на жалость учителям или профессору Робинсу, рассказывая о своем трудном детстве.

И теперь, сидя здесь, не могу вспомнить, когда в последний раз была уязвима просто так, не ради собственной выгоды.

И Адриан прав. Это приятно.

– Знаешь, что между нами происходит прямо сейчас? – говорю я. – Больше чем уверена, это называется «человеческие отношения».

У него вырывается короткий смешок.

– Милая, вряд ли я способен на человеческие отношения.

Я нарочито игнорирую это его «милая» и выгибаю бровь.

– Ну, ты же общаешься со мной прямо сейчас, и у тебя неплохо получается.

Когда он снова смотрит на меня, в его взгляде нет ни насмешки, ни игры, только что-то совершенно новое.

Заинтересованность.

Не любопытство, а именно интерес.

Настоящий, неподдельный интерес, от которого дух захватывает.

– Да, пожалуй, мы с тобой действительно общаемся, – тихо бормочет он, и я понимаю, что не могу отвести от него глаз. Здесь и сейчас происходит что-то очень важное. Что-то большое. Что-то новое. Я чувствую это каждой клеточкой своего тела.

– Ваш заказ! – Звонкий голос Дикси разрушает очарование момента, я отворачиваюсь от него и вижу подошедшую к нам с подносом официантку. – Две порции хашбраунов и шоколадные панкейки. Что-нибудь еще?

– Нет, спасибо, – говорю я ей.

– Тогда приятного аппетита! – выпаливает она и, улыбнувшись напоследок, уходит.

Адриан берет вилку и первым делом тыкает в хаш-брауны, его скепсис возвращается.

Но потом я наблюдаю за тем, как его сомнения развеиваются: Адриан округляет глаза и издает тихий довольный стон, от которого мое сердце как-то странно пропускает удар.

– А ты была права. Эти хашбрауны потрясающе вкусные.