Мы возвращаемся, как и говорила Лиз, как раз когда последняя группа пловцов готовится стартовать. Я незаметно пробираюсь обратно на свое место, где меня терпеливо дожидаются мой пустой стул и свернутый в трубочку плакат, как будто и не уходила.

Я слегка переживаю: вдруг Адриан заметил мое отсутствие, но, когда обвожу взглядом помещение бассейна, вижу, что он поглощен беседой с тренером и ему не до меня.

Ну и хорошо.

– Удачи, Адриан! – выкрикивает Софи с первого ряда. Я смотрю, она не пропустила ни единого мгновения происходящего.

– Ну наконец-то, – вздыхает Пенелопа. – Адриан всегда участвует в последнем заплыве.

– Это потому, что он лучший, – заявляет Софи. – Самые сильные пловцы всегда стартуют в самом конце.

И правда – те, кто сейчас выстраивается у стартовых тумб, смотрятся куда мощнее тех тщедушных новеньких учеников, которые стартовали пару часов назад. Отточенными движениями ребята занимают свои позиции так, будто делали это раз сто, не меньше.

Тренер ободряюще хлопает Адриана по спине перед тем, как тоже отправить к тумбе.

Разговоры стихают.

Телефоны откладывают на колени экранами вниз.

Перекусы отставляют в сторону.

Это и есть тот самый заплыв, которого все так долго ждали.

Раздается стартовый сигнал – и пловцы ныряют в воду, стремительно отталкиваясь от стенок бассейна. Крики поддержки звучат с обеих сторон, но, конечно, я смотрю только на Адриана и…

Вот это да!

Даже на фоне других, явно не медлительных спортсменов, каждый взмах его рук безжалостно увеличивает разрыв. Адриан рассекает воду с такой невероятной мощью, что даже не верится, что он действительно живой человек, и я на всякий случай наклоняюсь вперед, чтобы получше его рассмотреть.

Ко второму кругу всем становится ясно: у остальных нет ни единого шанса его догнать. Движения его рук идеально симметричны и точны, а голова появляется над водой лишь на секунду – для того, чтобы быстро глотнуть воздуха.

Неужели в этом мире не существует ничего, в чем он не идеален?

Финальный сигнал оглашает зал, когда Адриан касается ладонью дальней стены, и толпа на трибунах взрывается ревом. Оживление вокруг настолько заразительно, что даже я против своей воли начинаю аплодировать.

Адриан выныривает из воды и снимает очки, предоставляя возможность зрителям вдоволь насладиться видом его стройного крепкого тела, которое принесло ему победу.

– Адриан! – вопит Софи. – Ты был великолепен!

Ее поддерживают несколько одобрительных возгласов.

Адриан поворачивает голову в нашу сторону и улыбается, но смотрит не на Софи.

А на меня.

Он улыбается мне.

И я ненавижу эту его самодовольную ухмылку. Ненавижу его покрасневшие от нагрузки щеки. Ненавижу его темные, победоносно сияющие глаза.

Потому что, когда он вот так смотрит и так улыбается, я почти забываю о том, что он убийца.

* * *

Солнце уже клонится к закату, когда я наконец выбираюсь из здания бассейна. Несмотря на то что почти весь день только и делала, что сидела, разговор с Лиз и постоянное нервное напряжение от близости Адриана дают о себе знать.

Я уже вымоталась, а впереди еще куча тестов и эссе по истории к понедельнику.

Значит, бессонная ночь мне обеспечена.

Уже начинаю подсчитывать в уме, сколько практических работ могу пропустить, прежде чем скачусь на двойки, когда над ухом раздается до отвращения знакомый голос:

– И куда это мы так спешим?

Внутри немедленно что-то екает.

Незаметно свалить не удалось.

Адриан, благодаря длинным ногам, догнал меня в два прыжка, и теперь передо мной стоит капитан команды Лайонсвуда по плаванию – только что из душа, переодевшийся, – а я изо всех сил стараюсь не думать о том, как черный компрессионный лонгслив на нем обтягивает каждую мышцу.

– Ты даже не осталась меня поздравить, – делает он нарочито обиженный вид.

– Ну, мне не хотелось простоять всю ночь в очереди, – огрызаюсь я, вспоминая о толпе учеников возле дверей раздевалки. – Но если тебе это очень надо, то я тебя поздравляю. Ты…

– …был убийцей в бассейне? – подсказывает он, и резкость его тона заставляет меня прикусить язык и не выдать очередную колкость.

Я сдаюсь, поднимая руки вверх.

– Ты сам сказал принести плакат.

– Ну, допустим. – Он прищуривается, но взгляд скорее веселый, чем злой. И наверное, это хороший знак и я могу расслабиться.

Стайка учеников проходит мимо, бросая на нас – больше на меня – любопытные взгляды. Я буквально слышу все те вопросы, которые крутятся у них в головах.

Выпрямляюсь.

– Ладно. Я, пожалуй, пойду…

– И это все, что ты хотела мне сказать? – перебивает он игривым тоном. – И никакого тебе «ты был великолепен, Адриан» или «я еще никогда не видела, чтобы кто-нибудь так быстро плыл, Адриан»?

А что насчет «Чем Микки пытался тебя шантажировать? Что у него было на тебя такого, что он считал, что благодаря этому сможет обеспечить себя на всю оставшуюся жизнь?»

Я заталкиваю поглубже любые мысли о разговоре с Лиз – опасаясь, как бы он не прочитал по моему лицу все, что я смогла узнать. И вместо этого говорю:

– Сомневаюсь, что тебе необходимо услышать это от меня. Спорим, когда ты вышел из раздевалки, услышал это много раз от множества разных людей.

Адриан пожимает плечами.

– Возможно.

Не знаю, что на меня находит, но я вдруг выпаливаю:

– Адриан, честно говоря, ты сегодня, конечно, был хорош, но знаешь, кто выступил просто потрясающе?

Он вопросительно выгибает бровь.

– Кто же?

Я еле сдерживаю дразнящую ухмылку.

– Твой товарищ по команде. Кэм. Серьезно, я не могла оторвать от него глаз. Он выступил потрясающе. Из него растет новый Майкл Фелпс[4].

И он единственный член команды по плаванию, чье имя и лицо я вообще запомнила.

Я жду, что Адриан либо разоблачит мой блеф, либо съязвит в ответ, но вместо этого его улыбка сменяется недоверчивым злым взглядом.

– Кэм? Кэм Бьюкен? Ты считаешь Кэма Бьюкена потрясающим? – Он скрещивает руки на груди, напрягая бицепсы под обтягивающей тканью.

Мне снова кажется, что я балансирую на тонком канате. И решаюсь сделать еще один шаг.

– Ага, то есть… – Я лихорадочно ищу правдоподобное обоснование своим словам. – Его техника баттерфляя. Это что-то невероятное.

Адриан прищуривается.

– Он плавал вольным стилем.

– Э-э-э… он плыл так быстро, что я не разобрала.

– Его время было три сорок. Мое – два двадцать. С какой стати посредственное, ничем не примечательное время Кэма Бьюкена вдруг стало «потрясающим»? – Он нависает надо мной, и я ощущаю каждый сантиметр его высокой фигуры.

И все-таки пожимаю плечами.

– Не знаю. Просто, когда он в воде, что-то в нем есть такое…

– Потрясающее? – Желваки Адриана дергаются, а губы сжимаются, превращаясь в тонкую нить.

Он злится, и от понимания этого стоило бы закричать: «Опасность! Бегите немедленно!» – но вместо этого во мне просыпается легкий азарт. Потому что я нашла его слабое место. Чувствительное местечко, на которое можно как следует надавить.

Адриан делает скромный вид всякий раз, когда становится круглым отличником или побеждает на соревнованиях. Но все это лишь маска. Шоу для окружающих.

Я начинаю понимать, что он ненавидит быть вторым номером, даже перед кем-то вроде меня.

Я разворачиваюсь – с удовлетворением замечая, что задела его за живое так же, как и он упорно продолжает задевать меня, – и топаю в бардак комнаты общаги, зная, что мне предстоит бессонная ночь. Но напоследок добавляю:

– Передай Кэму мои поздравления, ладно?

Но Адриан так и не отвечает.

* * *

Моя мать все время твердила: «Жизнь – это сплошные жертвы». Как правило, после этого нравоучения следовали манипуляции с чувством вины – рассказы о тяготах жизни матери-одиночки и многозначительное: «Мне было всего девятнадцать. Я могла поступить в колледж, встретить хорошего парня. Могла бы актрисой стать. Могла бы жить в прекрасном большом особняке на побережье, если бы все у меня сложилось иначе».

Под «всем» она, конечно же, подразумевала меня – беспомощного кричащего младенца, который появился на свет на чьей-то кухне, ограничив ее круг общения до татуированных парней и похоронив ее мечты о будущем.

Но этот урок я усвоила – в жизни всегда приходится чем-то жертвовать.

В эти выходные я пожертвовала двумя ночами сна, чтобы доделать домашние задания. А результат теперь красноречиво отражается на моем лице, и ни кофе, ни тонны дешевого консилера не способны это замаскировать.

Даже две бессонные ночи подряд не оставили мне времени на эссе по истории, которое я должна была сдать сегодня профессору Айяле. Но пока успеваемость у меня неплохая, так что, думаю, моя оценка сможет пережить этот удар.

– Хорошо, ребята, – раздается баритон профессора Айялы. – Пожалуйста, кладите свои эссе на край стола, я пройду и соберу их.

Он один из немногих учителей в Лайонсвуде, которые до сих пор требуют выполнения домашних заданий от руки на бумаге. Так что отмазки «сбой в компьютере» или «пропал вай-фай» не прокатят.

Одноклассники начинают доставать свои работы, и класс заполняется звуками расстегивающихся молний рюкзаков и шелестом бумаги. Я нервно кручу в пальцах карандаш.

Айяла неспешно проходится вдоль рядов, и с каждым шагом аромат его туалетной воды с бергамотом становится все отчетливее.

Тревога тяжелым булыжником оседает в животе.

Как и следовало ожидать, он останавливается у моего стола, морщинистыми пальцами поправляет очки и произносит:

– Поппи.

Я съеживаюсь.

– Простите, профессор…

– Не надо, не извиняйся, – мягко перебивает он меня. – Обычно я никому не даю поблажек, но понимаю, что у тебя уважительная причина.

Я просто молча смотрю на него снизу вверх.

Что?

На его лице вовсе не свойственная ему снисходительная улыбка, а не та строгая бескомпромиссная маска профессора нетерпимости, которую он весь год носил.

Он перепутал меня с кем-то еще?

Не знаю, как это еще объяснить, но, если поможет избежать «неуда», я не стану смотреть в зубы дареному коню.

– Ну да. Верно. У меня уважительная причина… я…

Он кивает.

– Не надо, ничего не объясняй. Адриан уже все мне рассказал. Можешь сдать работу в первый понедельник после каникул.

Не успеваю ничего ответить, а он уже отходит от моей парты, оставляя меня с отвисшей челюстью.

Адриан?

Тот самый Адриан Эллис?

Я мысленно перебираю всех Адрианов в школе. Тот тощий долговязый младшеклассник, который делает объявления по школьному радио? Вряд ли он вообще в курсе, как я выгляжу. И это означает…

Я сглатываю, в горле внезапно становится сухо, как в пустыне.

Да, в бассейне я упоминала, что у меня много уроков, но чтобы Адриан вот так взял и сделал такое…

Как бы ни пыталась понять, что побудило его поиграть в доброго самаритянина, в груди ворочается странное чувство. Никак я не ожидала от себя, что буду испытывать такое по отношению к Адриану Эллису. Благодарность.

* * *

Приближающиеся осенние каникулы поднимают настроение всем – и даже мне, несмотря на то что я проведу эти шесть дней не на яхте в тропиках, а в комнате общежития, в постели, отсыпаясь. Я слишком устала, чтобы завидовать одноклассникам, большинство из которых уже завтра будут греться под солнцем.

После последнего урока прохожу по шумным коридорам школы к своему шкафчику, собираясь закинуть в него учебники. Как назло, как раз возле него образовался эпицентр хаоса. Из сонма голосов один выделяется особо.

– Мне необходимы эти каникулы, – говорит Софи Пенелопе и Аве, которые вместе с ней прогуливаются по коридору. – Девочки, вы даже не представляете как. Сегодня утром я отправила фото своему дерматологу. Она согласилась, что состояние моей кожи на грани катастрофы. Посоветовала исключить все факторы, которые вызывают стресс. И начать использовать гликолевую кислоту.

– О-о-о, Париж – лучший антистресс. Я так завидую, что твоя мама берет тебя с собой, – поддакивает Пенелопа. – Мои родители хотят провести каникулы в доме у озера, так что мне будет ужасно скучно.

– Зато у вас там такой милый домик, – замечает Ава. – Идеальное место для фотосессии.

– Ага, и эти фото никто не увидит, потому что там вообще связь не ловит, – ворчит Пенелопа и с надеждой смотрит на Софи. – Я уговорю маму, чтобы купила мне билет. Париж в сто раз лучше какого-то озера.

Даже с другого конца коридора мне видно, как Софи слегка поджимает губы.

– О, Пен… я бы с удовольствием, но ты же знаешь, мама помешана на «семейном времяпрепровождении». К тому же мы, возможно, будем встречаться с Камиллой, а посторонние… Это вопрос безопасности герцогини. – Она жеманно вздыхает. – Честно говоря, я даже не особо хочу лететь в Париж… но придется. Мне нужно новое платье для Бала святого Бенедикта. Сами знаете, нет ничего лучше шопинга в Париже.

А я думаю о том, что отдала бы все свои сбережения – целых триста пять долларов и двадцать восемь центов – только за то, чтобы посмотреть, как Софи копается в залежах одежды в секонд-хенде «Трать-и-Копи» в Мобиле. Когда я была помладше, ждала их акции «Пять долларов за пакет» и набивала его обновками (или почти обновками) к новому учебному году.

Вот это был мой Париж.

Одна только мысль о том, как Софи роется в этих огромных корзинах – где вещи разделены даже не на размеры, а только «для мальчиков» и «для девочек», – вызывает у меня широкую ухмылку.

– Ой, лучше не напоминай мне про Бал святого Бенедикта, – стонет Пенелопа. – У меня пока нет ни пары, ни платья.

– Мама обещала заняться моим платьем, – влезает Ава. – А парня, уверена, найду к понедельнику.

– Соф, ты думаешь, Адриан пригласит тебя на бал? – спрашивает Пенелопа.

Софи закатывает глаза.

– Ну конечно. Не сомневаюсь, что после каникул у меня в шкафчике появится одна роза.

– Да брось, – фыркает Ава. – Зная Адриана, надо думать, что одной розочкой он не ограничится, а завалит тебя цветами.

Они наперебой рассуждают, какой еще широкий жест можно ожидать от Адриана – от умопомрачительных дизайнерских букетов до украшений в виде бриллиантовых роз.

Бал святого Бенедикта – мероприятие исключительно для старшеклассников Лайонсвуда (или тех, кого они решат пригласить). По традиции, если хочешь пригласить кого-то на бал, оставь розу в шкафчике.

Такие приглашения – фишка Лайонсвуда, по сути, то же, что и у других заведений, но с налетом аристократизма, к тому же без дурацких открыток.

Не сомневаюсь, что в понедельник с утра шкафчик Софи будет напоминать розарий, но не могу сказать, будет ли среди них роза от Адриана.

Еще год назад я посчитала бы их идеальной парой. Красавец и красавица, оба одного круга, наследники старых денег[5]. В параллельной вселенной они плодили бы кареглазых рыжих младенцев с кудряшками и врожденным чувством собственного превосходства.

Но сейчас я больше чем уверена, что тьмы, таящейся за обаятельной улыбкой Адриана, хватило бы, чтобы разорвать Софи Адамс на части и поглотить целиком.

И, будто почувствовав, что я о нем думаю, из-за угла выворачивает Адриан и пружинящей походкой идет по коридору. Толпа учеников расступается перед ним, как воды Красного моря, а сам он – о ужас – направляется прямиком ко мне.

Желудок неприятно сжимается – это ощущение в последнее время все чаще стало меня донимать.

Неужели он собирается объяснить, почему выбил мне отсрочку для сдачи эссе?

Но подойти не успевает – по пути его хватает Софи за рукав темно-синего пиджака.

– Адри!

Он смотрит на нее с высоты своего роста, и лишь на какую-то миллисекунду у него на лице мелькает раздражение, мгновенно сменяющееся дежурной улыбкой.

– Что такое, Соф?

Софи не замечает его раздражения – да и никто из окружающих его не видит, – но я начинаю различать трещины в его маске.

– Просто хотела встретиться с тобой до начала каникул, – щебечет она. – Ты так и не сказал, куда вы собираетесь ехать с семьей на каникулы. Только не говори, что снова в Дубай, – я же обзавидуюсь.

Он пожимает плечами.

– Нет, не в этот раз. Сейчас мама выбирает между особняком в Новом Орлеане и старинным таунхаусом в Нью-Йорке.

– О, звучит заманчиво. – Софи кокетливо хлопает ресницами. – Знаешь, если захочется чего-то поэкзотичнее, ты всегда можешь присоединиться ко мне в Париже.

– Спасибо, – вежливо, но твердо отшивает он. – Мать меня убьет, если нарушу ее планы совместного семейного отдыха.

Софи смеется, а пока она в него вцепилась, я пользуюсь моментом, чтобы незаметно затеряться и выскользнуть за дверь в толпе учеников, большинство из которых наверняка уже через час окажутся в самолетах и поездах.

Если как следует зажмуриться, можно представить, что кампус пуст и свободен от этой суеты на шесть дней.

Дождаться не могу.