Коридор пуст, и мне уже кажется, что я их потеряла, как вдруг слышу приглушенные голоса из туалета.

Подкрадываюсь ближе, надеясь, что это она, а не чей-то случайный разговор.

– …может, еще слишком рано, – слышится женский голос, – …тогда бы это была хорошая идея.

Я напрягаю слух, но улавливаются лишь какие-то обрывки разговора.

– …я просто думала…

– Да знаю я. Ты думала…

Ты просто думала – о чем?

Подкрадываюсь еще ближе, почти прижимаюсь ухом к деревянному полотну, и в этот самый момент дверь распахивается, а я оказываюсь лицом к лицу с тремя ребятами из Сидарсвилля. Они недовольно смотрят на меня.

– Какого черта ты тут делаешь?

Резко выпрямляюсь, но уже слишком поздно. С таким же успехом они могли бы застукать меня, подслушивающую со стеклянным стаканом в руке.

– Э-э-э… я просто… – почесываю затылок. Щеки уже такие же красные, как табло, – …шла в туалет.

Все трое сильнее хмурятся, и высокая стройная азиатка скрещивает на груди руки.

– Не ври. Ты пыталась подслушать наш личный разговор.

Я осторожно бросаю взгляд на девушку посередине – на нее.

Она тоже хмуро смотрит на меня, а большие, как у олененка Бэмби, карие глаза блестят от слез. Она явно так сильно расстроена, что, в отличие от своих друзей, не вступает со мной в перепалку.

– Сид правильно сказала. Это личный разговор, – подает голос парень с дредами. Он стоит слева, привалившись плечом к кабинке. – Пойди поищи другой туалет. Уверен, в вашей чертовой пафосной школе их миллион.

Я поднимаю руки в знак капитуляции.

– Ладно. Сдаюсь. Я действительно подслушивала. Это неправильно, но… – Я колеблюсь, как-то совсем не подумала, что буду ей говорить.

Вообще об этом не думала.

Девушка справа – как поняла, ее зовут Сид – делает ко мне шаг, видимо собираясь вышвырнуть из помещения уборной, но я выпаливаю:

– Я видела тебя. Той ночью на поминках. Я тебя видела.

Сид медлит, а та самая девушка в недоумении пялится на меня.

– Ты меня видела?

Я киваю.

– Ага. Мельком. Мы посмотрели друг другу в глаза пару секунд, а потом ты сбежала.

Она округляет глаза, когда до нее доходит.

– Так это была ты?

– Да, я. – Перевожу взгляд на ее друзей. – Еще раз простите за то, что случайно подслушала, но, когда вы выходили, я тебя узнала и… хотела поговорить. – Я судорожно сглатываю. – Про Микки. Если можно, наедине.

Имя Микки падает как камень.

Все трое застывают как вкопанные.

Сид отмирает первая и прищуривается.

– Без понятия, кто ты, черт возьми, такая, но у тебя хватило наглости прийти сюда и выспрашивать Лиз о ее умершем парне?

Я леденею.

Парне?

Микки мельком упоминал в своем дневнике девушку, но я как-то не подумала, что это именно про нее.

Потому что мне стоило бы заканчивать эти игры в детектива.

Потому что я должна спокойно дожить до выпускного и не высовываться.

– Ты права, – киваю я. – Простите, не стоило мне подслушивать. Это очень невежливо. Я, пожалуй, пойду, не буду вам мешать вести ваши личные разговоры. И еще раз… мне правда очень жаль.

Сид фыркает.

– Ага, отличная идея.

Я разворачиваюсь, поджав хвост, но едва касаюсь ручки двери, как тихий голос окликает:

– Подожди!

Оглянувшись, вижу, что Лиз делает шаг вперед.

– Ты знала Микки? – спрашивает она, заламывая пальцы.

– Вроде того. Не скажу, что мы были друзьями, но я его знала. Мы оба были стипендиатами, – признаюсь я.

Лиз выдыхает и кивает.

– Ладно, давай поговорим.

Я удивленно вскидываю брови.

– Лиз, – вмешивается парень. – Ты уверена? Тебе необязательно разговаривать с ней.

Лиз улыбается ему дрожащими губами.

– Уверена, Алекс.

Ее друзья все еще смотрят на меня с недоверием, но Лиз выходит вперед.

– Наедине, говоришь? Тут недалеко есть неплохая кафешка. Любишь хашбрауны?

Где-то на заднем плане щелкает табло, и я начинаю сомневаться.

– Прямо сейчас я должна вернуться на трибуны. Не уверена, что мне стоит покидать кампус.

Лиз кивает.

– По опыту знаю, эти соревнования еще долго не закончатся. Успеем вернуться к финальному заплыву.

Я шумно выдыхаю.

Мне стоило бы прекратить копаться в причинах смерти Микки.

Но если мой план «спокойно дожить до выпускного и не высовываться» провалится, Лиз может дать мне что-нибудь, что смогу использовать против Адриана.

И хоть я мало чему научилась у Рика, главный урок усвоила: лучше иметь при себе нож и не нуждаться в нем, чем нуждаться и не иметь.

– Хашбраун – звучит аппетитно, – улыбаюсь я.

* * *

Пожалуй, это лучшие хашбрауны в моей жизни.

За четыре года варианты обезжиренных, низкокалорийных, из цветной капусты и сладкого батата заставили мои вкусовые рецепторы забыть вкус настоящего хашбрауна.

Но эти, залитые расплавленным сыром, поджаренные на жирном беконе, – самые настоящие.

– Похоже, тебе нравится, – замечает Лиз, поливая кленовым сиропом черничные вафли у себя на тарелке.

– Это так вкусно.

– Странно, что ты не была здесь раньше. Это место совсем рядом. Мы с Микки часто здесь бывали.

Флуоресцентные лампы закусочной «Камбуз» отбрасывают резкие тени на ее печальное лицо.

Свое название «Камбуз», судя по всему, получил в честь собаки, чья старенькая фотография – с глуповатой ухмылкой и высунутым языком – висит на стене в рамке. Крохотный островок ретро с потертыми красными виниловыми диванами и неоновой вывеской «Открыто 24 часа!».

Пустой зал в разгар дня говорит о том, что основной поток посетителей бывает здесь по вечерам. Даже наша официантка, как только приняла заказ, ушла курить куда-то в подсобку.

– Да, симпатичное местечко, – соглашаюсь я. – Даже не знала о нем раньше.

Это полуправда. Неоновые огни «Камбуза» видно из окон общежития, но еда вне стен кафетерия общежития – редкая для меня роскошь, за которую потом приходится расплачиваться неделей впроголодь. А еще крендельками и протеиновыми батончиками, которые в кафетерии незаметно распихиваю по карманам.

И все же это замечательное место.

Определенно стоит того, чтобы посидеть неделю на протеиновых батончиках.

Едва за столом грозит повиснуть неловкое молчание, я прочищаю горло и спрашиваю:

– Как долго вы, ребята, были вместе?

– Около года, – отвечает Лиз. – Я работала в букинистическом магазине, а Микки как-то зашел, чтобы попробовать продать свои старые учебники. Я и сунула записку с номером своего телефона в один из учебников. Обычно я так не делаю, но Микки был таким милым… – Лиз краснеет, как будто это было вчера. – Микки у меня первый… ну, был моим первым настоящим парнем. – Улыбка на ее лице тускнеет. – Никак не могу привыкнуть говорить о нем в прошедшем времени.

– Прошло не так много времени, – осторожно успокаиваю я.

Она хмурится.

– Ты сказала, что вы не особо дружили, как хорошо ты его знала? Я вообще не помню, чтобы Микки когда-либо упоминал имя Поппи.

– Ничего удивительного, – признаюсь я. – Мы и встречались-то, только когда готовили вместе презентации стипендии. Можно сказать, что у нас были разные круги общения.

Если Микки вообще с кем-то общался.

– Я про это не знала. – Лиз пожимает плечами. – Никогда ни с кем из Лайонсвуда не встречалась.

– Правда?

Она кивает.

– Раньше я думала, что он меня стесняется, ведь я из Сидарсвилля, но потом… – Она резко замолкает и нервно переводит взгляд с пустой стойки на меня.

– Что потом?

– Почему ты пошла за мной?

Я верчу в пальцах бумажную соломинку.

– Да я и сама не знаю почему. Просто поняла, что ты каким-то образом связана с Микки.

– С Микки, которого ты едва знала, – поправляет она. – Так тебе нужен разговор про Микки или про его смерть?

Ее лицо каменеет, но в больших карих глазах плещется боль. Свежая рана. А я тыкаю в нее пальцами.

Чувство вины начинает грызть изнутри.

Меня ведь не столько правда интересует, сколько рычаг давления на Адриана, который могут дать мне Лиз и ее горе.

– Нам вовсе не обязательно говорить о его смерти, – тихо говорю я. – Он умер совсем недавно. Ты скорбишь, и мне не хотелось бы расстраивать тебя еще больше.

Если бы во мне проснулась совесть раньше, когда я вытащила ее с соревнований…

Лиз качает головой.

– Нет, все в порядке, я хочу поговорить. С друзьями и семьей больше не могу… так что, думаю, мне это необходимо. – Она переводит взгляд на меня. – И какие бы причины ни толкнули тебя пойти за мной, думаю, тебе тоже это необходимо.

Я с ней не спорю.

Лиз отпивает кофе.

– Знаешь, Микки все время рассказывал о своих друзьях. О Лайонсвуде и ребятах он очень хорошо отзывался. Поначалу… Потом стал отменять свидания, чтобы помочь кому-нибудь с сочинением или забрать вещи из химчистки, и я начала подозревать, что так называемые «друзья» относятся к нему скорее как к прислуге, чем как к приятелю.

Мне кажется как-то неправильно соглашаться с ней и признавать, что Микки превратился в лакея, поэтому просто неловко киваю.

– Он правда… очень ценил дружбу.

Лиз качает головой.

– Я бы не сказала.

– Что ты имеешь в виду?

– Этим летом все изменилось, – поясняет она. – Это было похоже… на щелчок. Микки полностью поменял свое мнение. Он больше не был очарован Лайонсвудом, осталась только ненависть ко всему и всем. Говорил, что все без исключения – избалованные богатенькие детки, которые незаслуженно владеют своим состоянием.

– Понимаю.

Хотя странно, что я не заметила этой резкой перемены в нем. Микки до последнего с радостью садился с ними за один стол.

– Думала, ему просто надоело быть у них на побегушках, – продолжает Лиз. – Но за пару недель до его смерти стало происходить что-то… странное. Он начал планировать будущее. Говорил, что нам больше никогда не придется беспокоиться о деньгах, потому что он обо всем позаботится. Что у него все под контролем и все такое. Весь он был какой-то загадочный.

– Он говорил что-то конкретное?

– Нет, ничего. Хоть я спрашивала не раз – уж поверь мне, но он просто улыбался и говорил, что все устроит. – Она зажмуривается. – Но чем ближе к… – Сглатывает, как будто ей физически больно произносить это слово. – Я видела, что он из-за чего-то нервничает, но он молчал. А потом начал говорить, что ничего не получается. Заставил меня отписаться от всех его соцсетей. Не хотел, чтобы кто-нибудь догадался, что я каким-то образом связана с ним, «если станет опасно».

У меня такое чувство, будто собираю пазл без половины деталей.

Если верить дневнику Микки, у него были опасения, что Адриан может его убить или каким-то образом навредить.

Но за что – вот вопрос.

– Он серьезно верил, что вы двое на всю жизнь будете обеспечены?

Лиз кивает.

– Абсолютно. И не сказать, чтобы у кого-то из нас были большие сбережения. Мы оба из небогатых семей, но он вдруг так воодушевился. Микки был уверен, что скоро у нас будет куча денег.

Интересно, что за подработка у семнадцатилетнего подростка, после которой «больше никогда не придется беспокоиться о деньгах»?

Определенно не из легальных.

Возможно ли, что он работал на Адриана? Мог ли Адриан пообещать ему за что-то заплатить кучу денег?

Адриан, конечно, располагает большими деньгами, но не могу представить, для какой особо опасной работы из всех возможных кандидатур он мог выбрать Микки Мейбла. А потом убить его.

Может, он накосячил…

…или шантажировал.

Озарение настигает как удар молнии.

Возможно, у Микки было что-то на Адриана и он считал, что за это семья Эллис выложит кругленькую сумму.

А Адриан его за это убил.

– Ты как? В порядке? – спрашивает Лиз. – Ты побледнела.

Я быстро киваю.

– Да, да. Все нормально. Просто все это… так тяжело.

– Ты воспринимаешь лучше, чем остальные. Родители и друзья думают, что у Микки просто был срыв и он… ну ты поняла.

– Ты разговаривала с полицией? – Хотя какая разница.

– Пыталась. Сначала они не хотели брать у меня показания. А потом, пару недель назад, когда я позвонила, они сказали, что дело закрыто. Признали самоубийством. – Ну еще бы. Она потирает лоб. – Даже не знаю. Может, они правы. Может, я просто хватаюсь за соломинку, потому что не хочу верить в реальность того, что произошло.

В горле становится сухо. Хотелось бы сказать, что она ближе к реальности, чем ей кажется, но знаю, что тогда мы обе подставимся Адриану.

– Он просто стал сам на себя не похож, – продолжает Лиз тихо. – Все разговоры только о деньгах, о каком-то дневнике…

Я замираю.

– Дневнике? О дневнике Микки?

– Нет, вряд ли. – Лиз вздыхает. – То есть я хотела сказать, что в этом году и правда заставила его вести дневник, но думаю, что он говорил о каком-то другом.

– То есть о чужом дневнике?

– Наверное. Точно не знаю. Несколько раз вскользь упоминал о нем, и я поняла, что это как-то связано с деньгами, которые, как он думал, у нас появятся.

Тошнота подкатывает к горлу, вероятность шантажа становится реальнее с каждым произнесенным Лиз словом.

Заинтригованная, я наклоняюсь вперед.

– А этот дневник. У него не было его с собой?

Она качает головой.

– Насколько я знаю, нет.

– И ты не знаешь, что в нем?

Лиз мрачнеет.

– Нет, но… похоже, ты знаешь. Или, по крайней мере, тебе очень это интересно, что бы там ни было.

Я сдерживаю свое любопытство, пока Лиз не заподозрила что-то еще.

– Да нет. Просто все это так странно. – И я меняю тему на более безопасную: – Зачем ты пришла сегодня на соревнования? Сама же говорила, что не знаешь никого из друзей Микки по Лайонсвуду.

Тень подозрения на ее лице рассеивается, вновь уступая место скорби.

– Я думала, это будет для меня своего рода терапией. Пройтись по кампусу, посмотреть соревнования… и тогда, возможно, наконец поверить в то, что он покончил с собой. – Она вздыхает. – Но стало только больнее.

Я протягиваю руку через стол и кладу на ее ладонь.

– Я соболезную тебе.

А внутри у меня лихорадочный круговорот предположений, которые вызывают еще больше вопросов.

Неужели Микки шантажировал Адриана каким-то дневником?

Ума не приложу, что делать с этой информацией. Без доказательств это всего лишь догадки, и вряд ли сейчас у меня появилось больше рычагов давления на Адриана, чем в начале нашего перекуса.

Если не докопаюсь, чем Микки шантажировал Адриана, это не то оружие, которое мне нужно.