Я могу пересчитать походы в бассейн Лайонсвуда на пальцах одной руки – точнее, даже пальцы не понадобятся. К сожалению, сейчас мне приходится нарушить эту славную традицию.

И не по собственному желанию.

Видит бог, последнее, чего мне хочется, – заявиться на тренировку команды по плаванию и встретиться с Адрианом Эллисом. После вчерашнего вечера – после того, как он, спокойно глядя мне в глаза, признался в хладнокровном убийстве, – я бы рада была до последнего звонка больше никогда с ним не разговаривать.

Но Адриан забрал у меня скетчбук.

И дело не только в сентиментальных воспоминаниях о четырех годах, проведенных в стенах этой школы. Мне он нужен для портфолио в Пратт.

Именно поэтому осторожно вышагиваю по скользкой плитке вдоль олимпийского бассейна, стараясь не свалиться в воду в той части, где глубже всего.

Помещение бассейна впечатляет своими размерами.

Под высоченными потолками – двадцатиметровые трамплины, по обе стороны бассейна выстроились пустующие сейчас трибуны. Теперь я начинаю понимать, по какой причине так много моих одноклассниц любят приходить сюда по субботам.

Ну и, конечно, главная причина прямо сейчас в окружении товарищей по команде выходит из раздевалки, накинув полотенце на шею.

Обнаженной по пояс. Не то чтобы для меня это имело большое значение.

– Адриан, в эти выходные ты их всех перебьешь! – Рыжий Кэм Бьюкен хлопает его по плечу. – Серьезно, у тебя идеальная техника. Мне до тебя еще далеко… – Он качает головой.

– Я уже говорил, Кэм, держи локти повыше. Ты чересчур заваливаешь их вперед, и рука идет не от кисти. – Но в устах Адриана даже замечание звучит не как критика, а как дружеский совет – особенно когда уголки его губ приподнимаются в той самой харизматичной улыбке.

Адриан напоминает команде, что завтрашняя тренировка назначена на пять утра, – и никто даже не стонет и не закатывает глаза.

Я задумываюсь, каково это – говорить и знать, что каждый человек в этом помещении воспринимает твои слова как истину в последней инстанции.

Команда расходится, ребята забирают свои вещи с трибун, а я делаю робкий шаг вперед. Кэм замечает меня первый.

– Эй, это закрытая тренировка! – кричит он. – Тебе нельзя сюда.

Я чувствую тот самый момент, когда взгляд Адриана касается меня и, словно электрический разряд, проходит по позвоночнику.

– Все в порядке, Кэм, – мягко перебивает Адриан. – Все равно тренировка закончена. И она со мной.

Не знаю, откуда этот предательский трепет в животе, но я игнорирую его – так же, как и любопытные взгляды, которые сейчас бросают на меня парни. Пусть думают что хотят. Я пришла за скетчбуком.

Еще несколько минут, и последний пловец покидает бассейн, остаемся только мы с Адрианом.

Наедине.

Снова.

– Вот это сюрприз, – улыбается он так самоуверенно, будто вовсе не удивлен. Он знал, что я в любом случае приду за своим скетчбуком.

– Да неужели? – Я упорно смотрю ему в глаза, а не на капли воды, стекающие вниз по рельефному торсу. – Верни мне мой скетчбук.

Адриан притворно хмурится.

– Я не совсем понимаю, о чем это ты…

Вместо ответа выпрямляю спину и скрещиваю руки на груди.

Он надувает свои и так пухлые губы.

– Как невежливо, Поппи. Даже не поболтаешь со мной? Не спросишь, как прошел мой день? – Цокает языком. – Честно говоря, я ожидал большего после того, как открылся тебе вчера.

Адриан провоцирует меня, и я это понимаю, но для стеба у меня сейчас нет настроения.

– Давай без этого всего, а? Я умею признавать поражение, ты был прав. Просто верни скетчбук, и больше никогда меня не увидишь.

Он внимательно смотрит на меня, словно пытаясь понять, насколько серьезно я настроена.

Очень серьезно.

Конечно, я бы не отказалась узнать, почему Адриан убил Микки, но вчерашний вечер доказал: игра в детектива меня погубит. Семья Эллис слишком могущественна и изворотлива. Правда – горькая и мучительная – в том, что я не хочу умереть ради Микки, и неважно, каким бы безгрешным он ни был.

Пусть из-за этого я буду трусихой и дрянью и еще бог знает кем, но я уже давно научилась выживать с постоянным самобичеванием.

А вот с Адрианом вряд ли выживу.

– Поражение поражением, но для того, чтобы диктовать условия, у тебя сейчас не тот расклад, не находишь?

Я вздыхаю. Конечно, упрощать мне задачу он и не собирался.

– Чего ты хочешь?

– Приходи на соревнования в субботу.

Казалось бы, простая просьба – в любую другую неделю я бы даже думать не стала, – если бы на этой не было кучи заданий перед каникулами.

– Не могу, – сокрушенно качаю головой. – На следующей неделе осенние каникулы, а у меня эссе, тесты, презентация. – Особенно это эссе по истории, оно меня добьет.

– А я-то думал, ты вундеркинд, которая выбрала не стараться, – подначивает он. – Но похоже, ты просто не справляешься. – И снова этот взгляд, будто он насквозь меня видит, вытягивает из меня все мои тайны.

Я с шумом выдыхаю.

– Я справляюсь. Просто слишком много всего задали. – Бросаю взгляд на трибуны. – Но я могу принести с собой учебники.

– Нет.

– Нет? – Я выгибаю бровь.

– Нет, – повторяет он. – Какой смысл приходить на соревнования, если ты уткнешься в учебники?

– Ладно, – фыркаю я. – Послушаю, что предложишь ты. Я просто хочу получить назад мой скетч-бук и покончить с этим.

И с тобой заодно.

Адриан лишь молча смотрит на меня.

– Я вроде ясно выражаюсь. Приходи на соревнования. Без всего.

Во мне начинает бурлить ярость, как пена в банке газировки, которую встряхнули.

Этот мудак торгуется за вещь, которая и так моя.

Я потираю виски.

– А знаешь что? Не пойду я никуда. Пусть скетчбук полежит у тебя неделю. Вернемся к твоей «просьбе» после каникул, когда я не буду так сильно занята.

Я переживу как-нибудь неделю без скетчбука.

Я разворачиваюсь и направляюсь к выходу, но у самой двери слышу за спиной:

– Уверена?

«Ага, еще как уверена», – вертится на кончике языка, а когда оборачиваюсь, все тело деревенеет.

– Что ты делаешь? – ахаю в ужасе.

Адриан стоит у самого бортика, держа мой скетчбук в вытянутой руке прямо над самой глубокой частью бассейна.

– Адриан! – в панике кричу я. – Ты что творишь?

Я бросаюсь к нему, но он поднимает руку и жестом меня останавливает.

– Похоже, твой скетчбук не перенесет осенних каникул, – ухмыляется он.

– Адриан, – умоляю я. – Не надо, не бросай. Он нужен мне для порт… – Окончание слова тонет в моем пораженном всхлипе, когда он убирает три пальца, и скетчбук болтается у него в руке только на указательном и большом.

Сердце застревает в горле.

Он продолжает ухмыляться, нисколько не заботясь о том, что находится в двух пальцах от того, чтобы разрушить мое будущее.

– А знаешь, если уроню, можешь попробовать спасти большую часть своих рисунков… если прыгнешь за ним сразу же.

Я смотрю на табличку на стенке бассейна с указанием глубины: «2,7 метра». У моих метра семидесяти никаких шансов против почти трех метров.

– Я приду, приду, не надо! Не порти скетчбук! Приду…

В его темных глазах появляется игривый блеск.

– Ты так говоришь, будто я тебя заставляю.

Я делаю глубокий вдох.

Я спокойна.

Я в дзене.

Я не собираюсь толкать Адриана – вместе со своими перспективами на будущее – в воду на глубину 2,7 метра.

– Ах да, прости, – говорю язвительно. – Я приду в субботу на соревнования абсолютно добровольно. Никакого принуждения и в помине.

Его улыбка становится шире.

– Неужели и плакат в честь меня нарисуешь?

Я сердито смотрю на него.

– Ты хочешь, чтобы я нарисовала плакат?

Торжествующая улыбочка на его довольной роже – доказательство того, что он наслаждается каждой секундой происходящего.

– Не переживай, ты будешь не единственная болельщица. Обычно на каждых соревнованиях я вижу как минимум три «Плыви к победе, Адриан!».

– А я-то думала, что тебя раздражает такое внимание.

Он пожимает плечами.

– Так и есть, но ради твоего дискомфорта я готов потерпеть.

Я бросаю взгляд на свой скетчбук, все еще опасно болтающийся над водой, и сдаюсь.

Если бы Адриан захотел, чтобы я на лбу себе написала «Фанатка Адриана #1», все равно согласилась бы. Плакат, публичное унижение средней тяжести – все это ерунда. Меньше чем через год я получу аттестат, и мое общение со всеми этими людьми сведется к редким просмотрам их страниц на «Фейсбук».

– Ладно. – Киваю. – Сделаю я тебе этот плакат.

Ни с чем не сравнимое сладостное облегчение разливается по венам, когда Адриан отводит руку от воды и бросает мне скетчбук.

Я вытягиваю руку, делаю неловкий шаг вперед и поскальзываюсь на мокрой плитке пола на самом краю бассейна. На мгновение зависаю, беспомощно хватая руками воздух.

А затем падаю вниз.

Ледяная вода с хлоркой обжигает слизистую, а я камнем иду ко дну, судорожно дергая конечностями.

Сердце заходится в панике.

Выплыть на поверхность.

Дотянуться до бортика.

Тело, которое обычно меня слушается, теперь предательски тяжелеет, движения, которые должны быть похожи на плавание, становятся беспорядочными и бесполезными.

Выплыть на поверхность.

Глотнуть воздуха!

Мне ненадолго удается вынырнуть наверх, и я открываю рот, чтобы вдохнуть как можно больше воздуха, но вместо этого получаю полный рот хлорированной воды.

Я захлебываюсь, и паника овладевает всем телом.

О боже!

Я умру.

Утону.

Кажется, будто я провела в этом ужасающем пограничье целую вечность: легкие горят, глаза печет от хлорки, тело предательски тяжелеет и тянет ко дну, руки и ноги отказываются меня слушаться.

Я точно умру.

Меня выловят, как мусор, из бассейна, а на похоронах все будут пялиться на мою дурацкую фотку из школьного альбома.

Я умру, так ничего и не добившись.

Продолжая трепыхаться, я не чувствую, как чьи-то сильные руки обнимают меня за талию, – по крайней мере, не сразу.

Но затем меня без особых усилий вытаскивают из воды и укладывают на мокрую плитку пола.

Легкие, кажется, не определились, чего хочется больше – вдохнуть воздуха или откашлять воду, так что я делаю одновременно и то и другое. Выгляжу, наверное, как мокрая кошка, подавившаяся комком шерсти.

Но я не умерла.

Осознание этого факта захлестывает волной облегчения, пока я лежу животом на кафеле, радуясь тому, как пол холодит меня сквозь мокрую ткань школьной формы.

– Что-то не припомню, чтобы когда-нибудь встречал взрослых людей, которые не умели бы плавать.

Я не сразу понимаю, что голос, который разговаривает со мной, принадлежит Адриану, которого, похоже, совершенно не беспокоит мое состояние.

Я собираю все силы, чтобы поднять голову и посмотреть на него, и, должно быть, сказывается нехватка кислорода, потому что первое, что приходит в голову: «Мне бы хотелось нарисовать его».

Он еще стройнее, чем я думала. Широкие плечи, рельефные мышцы груди, пресс, будто высеченный из камня. Перевитые венами руки упираются в бедра, демонстрируя сильные жилистые бицепсы, благодаря которым он вытащил меня из воды, как будто я ничего не вешу.

Да, мне ужасно хотелось бы его нарисовать.

Я могла бы часами любоваться венами на его предплечьях или тем, как падает тень на его пресс, я могла бы…

– Приглянулось что-нибудь?

Адриан поднимается на ноги, и свет падает на тонкие, поблекшие от времени шрамы на его левой лодыжке. Они перекрещиваются друг с другом, как будто его много раз порезали в одном и том же месте.

Я вскидываю голову.

– Не особенно.

Его нахальная улыбка говорит о том, что он мне не верит.

Поднимаюсь, соскребая с пола те крохи, что остались от моего достоинства, и свирепо смотрю на него. Все еще дрожу – то ли от мокрой одежды, то ли от шока.

Наверное, все вместе.

Адриан задумчиво смотрит на меня.

– Знаешь, могла бы и поблагодарить за то, что спас тебе жизнь.

– Ты бросился меня спасать, когда прошло уже по крайней мере больше минуты, – говорю, стуча зубами.

Адриан пожимает плечами.

– Ну ладно, сначала я и правда собирался дать тебе утонуть, но… – Он качает головой. – Слишком много мороки. Обеспечивать себе алиби, говорить с полицией… У меня есть дела поинтереснее.

– А ты само великодушие, да?

– Мне часто это говорят.

Хуже всего, что это правда.

Наверняка ему говорили это раз сто, если не больше.

Я слишком вымотана – а может, просто все еще в шоке, – чтобы чувствовать что-то, кроме облегчения оттого, что осталась жива, поэтому снимаю хлюпающие туфли, поднимаю, к счастью, не промокший скетчбук и бреду к выходу.

Адриан бросает мне в спину:

– Увидимся в субботу!

* * *

Я слышала, что, как правило, посттравматический шок делает людей бесстрашными – жизнь коротка и все такое, но поняла, что у меня все наоборот.

Мир никогда не узнает правду о том, что случилось с Микки, – и это печально и ужасно несправедливо, – но я не собираюсь переходить дорогу опасному психопату только ради того, чтобы истина восторжествовала.

Я смиряюсь со своей трусостью.

До выпускного собираюсь сидеть тише воды ниже травы, а лет через десять пожертвую почку какому-нибудь незнакомцу, чтобы очистить карму.

Но до того, как начнется тихая спокойная жизнь, мне придется пожертвовать этой субботой.

Утром я натягиваю старенькие джинсы, собираю волосы в хвост, скручиваю до нелепости огромный плакат и иду в бассейн.

Трибуны заполнены до отказа.

Царящее здесь оживление было бы заразительно, если бы при виде воды меня не бросало в дрожь.

Я больше никогда и близко не подойду к воде.

Сегодня здесь половина учеников Лайонсвуда и несколько преподавателей. Родителей, кажется, нет, ведь половина учеников не местные.

Зато полно плакатов. «Плыви к победе, Адриан!» – штук пять, три «Вперед, Адриан!» и один, который держит первокурсница: «Я выйду за тебя, если победишь!»

По крайней мере, я не одна в этой компании.

На трибунах напротив я замечаю ребят из государственной школы Сидарсвилля.

За время учебы в Лайонсвуде я почти не общалась с ними, но они производят впечатление… нормальных.

Одеты в обычные джинсы и футболки.

Многие из них пялятся на дизайнерские спортивные костюмы на нашей стороне, а меня так и подмывает поднять руки вверх и крикнуть: «Смотрите! Я одна из вас. Я не такая, как они».

Вместо этого я нахожу свободное место на самом верхнем ряду.

Заплывы еще не начались, но команда Сидарсвилля уже разминается в бассейне, а парни из Лайонсвуда прохлаждаются на шезлонгах.

Адриана невозможно не заметить.

Он сидит в плавательной шапочке спиной к нашим трибунам. Поворачивается, что-то говорит Кэму – тому рыжеволосому парню, которого я видела вчера, – и на загорелой спине перекатываются мышцы.

– Господи, какой же Адриан горячий без рубашки!

Не знаю точно, кто из девушек это сказал, а кто в знак согласия поохал, но спорить не буду. Его привлекательность – очевидный факт, такой же, как то, что небо – голубое.

– Марси, знаешь, не стоит объективизировать спортсменов, – язвительно замечает Софи. В оливково-зеленом спортивном костюме она сидит на первом ряду в окружении своих подруг. – Они здесь для того, чтобы соревноваться, а не радовать твой взгляд.

Ну разумеется, его главная фанатка не могла пропустить эти заплывы.

Марси – темноволосая собеседница Софи – смущенно замолкает и отводит взгляд.

Как будто почувствовав, что говорят именно о нем, Адриан поворачивается к нашей трибуне и окидывает взглядом толпу болельщиков.

Софи вскакивает, едва не столкнув Пенелопу, и машет ему рукой, но он смотрит мимо нее, выше и… о нет.

Адриан глядит прямо на меня.

Здесь, на виду у всех, отчего в животе что-то странно трепещет.

Наши взгляды встречаются, и его губы едва заметно дергаются в подобии улыбки, когда Адриан замечает свернутый плакат, лежащий у меня на коленях. Кивком дает мне понять, чтобы развернула.

На миг во рту становится ужасно сухо, от страха горло сжимается.

Гораздо смелее я чувствовала себя в своей комнате в общежитии, когда задумывала этот ребяческий мятеж. Но теперь же задаюсь вопросом – не переборщила ли я со смелостью. Или с глупостью.

И все же делаю глубокий вдох, унимаю нервную дрожь и поднимаю над головой плакат.

Улыбка Адриана гаснет.

Потому что на моем плакате написано не «Плыви к победе, Адриан!».

Большими красивыми буквами на нем выведено: «Адриан Эллис – убийца…»

Сидящие рядом люди начинают бросать недоуменные взгляды на плакат и переглядываться, а по лицу Адриана пробегает какая-то темная тень, отчего все внутри холодеет.

Сердце бешено колотится, я подмигиваю ему и одариваю самой сладкой улыбкой, на какую только способна, и переворачиваю плакат: «…в бассейне!»

Тень с его лица улетучивается, но глаза сужаются.

Я не отвожу взгляд.

«Ты хотел меня унизить, – хочется ему сказать. – Неужели думал, что я не попытаюсь утащить тебя за собой?»

Наш немой диалог прерывает свисток, тренеры с обеих сторон расставляют пловцов по дорожкам. Несколько участников занимают места на стартовых тумбах – судя по всему, ученики младших классов.

Адриана среди них нет.

Звонок возвещает о старте, и пловцы ныряют в воду. К концу первого круга я теряю интерес. И похоже, не я одна.

Ученики Лайонсвуда увлеченно общаются между собой или сидят уткнувшись в экраны телефонов, совершенно не обращая внимания на заплыв.

Они явно пришли поболеть не за этих зеленых младшеклассников.

Я перевожу взгляд на противоположную сторону трибун.

Ребята из Сидарсвилля, кажется, тоже не проявляют интереса к происходящему. Несколько подозрительных бутылок холодного чая «Аризона» передаются по кругу, но, судя по слишком довольным лицам, в бутылках не просто сладкий чаек.

Компания из трех ребят Сидарсвилля направляется к выходу, и я, прищурившись, разглядываю одну девочку среди них, которая кажется мне знакомой.

Стоп. Да это же…

Когда я видела ее в последний раз, было темно и много людей, но чем дольше смотрю, тем больше убеждаюсь – это она.

Она плачет – точно так же, как тогда, на поминках Микки, откуда она сбежала.

Сердце пропускает удар.

Она местная. Она из Сидарсвилля.

И она была знакома с Микки.

Я наблюдаю за тем, как она со своим друзьями скрывается за дверью, и, прежде чем мозг осмысливает решение, тело приходит в движение, и я вскакиваю с места.