Я намыливаю руки в женском туалете, когда замечаю в зеркале у себя за спиной мелькнувшую тень с копной рыжих волос.

Я застываю.

– Прости, тебе нужно к раковине?

Недалеко от меня во всем своем великолепии – на высоких каблуках, с рыжими волосами, обрамляющими личико в форме сердечка, – скрестив руки на груди, стоит Софи Адамс. Меня так и подмывает спросить, какое средство делает ее волосы такими объемными.

– Мне нравится твой рюкзачок, – говорит она. – «Бёрберри», правильно?

Я неуверенно киваю, не очень понимая, что она задумала.

– Миленький. Говорят, носить прошлогоднюю коллекцию – дурной тон, но… – Она расплывается в самодовольной ухмылке. – Но ты молодец. Кто-то же должен скупать остатки, да?

Щеки заливает румянец прежде, чем успеваю взять себя в руки.

Мне все равно, что думает Софи Адамс.

Ее мнение для меня ничего не значит.

Я повторяю эти слова как мантру раза три, не меньше, прежде чем повернуться к ней лицом.

– Не знаю. Это подарок.

Ее улыбка сползает – всего на мгновение, – и я почти слышу, как работают в ее мозгу шестеренки: кто мог подарить мне дизайнерский рюкзак?

– Знаешь, – тон ее голоса становится резче, – твое лицо мне кажется очень знакомым, но мы вроде раньше не встречались.

– Вообще-то, встречались, – говорю я, но не называю своего имени.

Возможно, у нее короткая память, но я все помню. Официально мы с Софи познакомились в первый день учебы, но она потеряла ко мне интерес сразу же, как узнала, что я ученица со стипендией и ношу кроссовки из масс-маркета.

Если на первое еще можно закрыть глаза, то второе совершенно непростительно.

Софи хмурит бровки.

– О, неужели? Странно, обычно у меня хорошая память на имена. Даже самые незапоминающиеся.

Я стискиваю зубы. Я наслушалась столько двусмысленных комплиментов, которые раздавала Софи, что хватило бы до конца жизни, но впервые они адресованы именно мне.

Теперь я другими глазами взглянула на терпение Пенелопы и Авы.

Наступает неловкое молчание, и, переборов себя, я произношу:

– Я Поппи.

– Поппи?..

– Дэвис.

Софи оживляется.

– О, Дэвис! Губернатор Дэвис? Или те Дэвисы, из нефтяной индустрии?

– М-м-м… Ни те ни другие.

– Дэвис, Дэвис… Тогда сенатор Дэвис?

Я улыбаюсь так натянуто, что становится больно.

– Не те Дэвисы, которых ты знаешь.

Ее лицо озаряет фальшивая улыбка.

– О-о-о, точно! Бедняжка. Ты же со стипендией, да? Как Микки? – Она изображает жалость недостаточно убедительно. – А знаешь что? – продолжает Софи. – Мама обожает заниматься благотворительностью. Могу спросить, не захочет ли она дать каких-нибудь консервов. У нас они просто пылятся, а твоей семье этой зимой…

– Мне не нужны твои подачки! – обрываю ее резче, чем хотела, и во взгляде Софи вспыхивает злорадство.

Она добилась своего.

Софи заправляет прядь волос за ухо.

– Что ж, если тебе все-таки понадобится помощь – не проси Адриана. Он и так слишком добр к… таким, как ты. Он слишком щедр и никогда не может отказать рабочему классу. – Софи напоследок одаривает меня еще одной снисходительной улыбкой и выходит, цокая каблуками.

Я остаюсь стоять возле раковины, внутри все кипит от ярости, в основном на себя саму.

Всего лишь намек на мое финансовое положение – и я сорвалась.

За четыре года пора бы уже и привыкнуть.

В любой другой школе это не имело бы значения. Никто бы и глазом не моргнул, увидев мой рюкзак или выяснив мою фамилию. Только здесь это имеет вес, только здесь фамилия идет рука об руку с твоим социальным статусом. А статус – это все.

Что ж, теперь, по крайней мере, Софи должна запомнить, как меня зовут.

* * *

К сожалению, колкие замечания Софи – последнее, о чем мне стоит волноваться.

Ведь сегодня вечером у меня свидание с убийцей.

Я раздумываю, не спрятаться ли мне до ночи в библиотеке или в компьютерном классе, но чутье подсказывает, что лучше не обманывать Адриана. Так что, когда заканчиваются уроки, я возвращаюсь в свою комнату в общежитии и стараюсь не поддаться искушению прибраться на столе, как сделала бы в ожидании обычного гостя.

Потому что Адриан не гость.

Вместо уборки достаю дешевенький перочинный ножик, который четыре года назад подарил мне Рик перед тем, как я уехала в Лайонсвуд.

«Твоя мать наехала на меня, чтобы я вроде как помог тебе собраться в эту школу», – проворчал он и сунул нож мне в руку.

Тогда этот подарок показался мне нелепым (а еще проносить оружие в кампус явно запрещено школьными правилами), но я все равно спрятала его в чемодан.

Сейчас, очерчивая пальцем алюминиевую рукоятку, я неожиданно чувствую благодарность к Рику.

Короткое тонкое лезвие, наверное, больше подошло бы для того, чтобы фрукты нарезать, а не для самозащиты. Я не собираюсь его использовать, если только дело не дойдет до крайности.

К тому же есть еще одна важная часть сегодняшних планов, которую я собираюсь использовать. Меня осенило буквально в последнюю минуту, и, если вечер пойдет как задумано, это изменит все.

От резкого стука в дверь я вздрагиваю и торопливо прячу нож в карман.

А затем лезу в другой карман за телефоном и запускаю диктофон, который установила буквально полчаса назад.

Нет лучшего рычага давления, чем признание в убийстве, записанное на диктофон.

Несколько глубоких вдохов, чтобы унять нервную дрожь, и я открываю дверь.

Но видимо, дыхательная гимнастика не очень-то помогает, потому что вместо приветствия его первые слова:

– У тебя испуганный вид. Я что, правда такой страшный?

Да.

Адриан прислоняется к дверному косяку с таким видом, будто позирует для Vogue. Так же, как и я, он все еще в школьной форме, только пиджак снял, расстегнул верхние пуговицы рубашки и закатал рукава, обнажив предплечья, перевитые мышцами.

– Знаешь, может, нам не стоит делать это здесь, – бормочу я. – Я могу принести скетчбук в библиотеку или…

Я не успеваю закончить предложение, потому что он протискивается мимо меня и проходит в комнату. Я нерешительно прикрываю за ним дверь.

Ладно, наверное, все же стоило прибраться.

Адриан останавливается у кровати и вытаскивает из-под скомканного пледа моего потрепанного плюшевого льва.

– Как мило, – усмехается он.

Румянец ползет по шее.

– Он у меня с детства.

Адриан приглаживает свалявшуюся за эти годы гриву льва.

– Полагаю, поступление в Лайонсвуд было мечтой всей твоей жизни.

– Что-то вроде того, да. – Я скрещиваю руки на груди.

– Довольно амбициозно для девочки из провинциального городка в Алабаме, не правда ли?

Я прищуриваюсь.

– Я бы не назвала Мобил провинцией.

Адриан пожимает плечами, мельком взглянув на меня.

– А знаешь, что я нахожу в тебе очень интересным, Поппи?

В голове звучит первый тревожный звоночек, но я изо всех сил стараюсь сохранять спокойствие.

– И что же это?

Адриан кладет львенка на место, обратив все свое внимание на меня.

– Из тысяч детей, которые сдавали SSAT, пытаясь поступить на стипендиальную программу в Лай-онсвуд или в какую-нибудь другую частную школу, у тебя был наивысший балл.

Я с облегчением выдыхаю.

Он не может знать. Это никак не узнать.

Я прочищаю горло.

– Вообще-то, у меня второй результат.

Он криво ухмыляется без капли раскаяния.

– Что ж, теперь-то первый.

Я не знаю, что ему ответить.

– И тем не менее, – продолжает Адриан. – Тысячи детей. Ты превзошла их всех. По всем предметам.

Я держусь, даже несмотря на растущую панику.

– Не пойму, это вопрос или комплимент?

– Мне просто кажется это странным. Только и всего. Судя по результатам тестов, ты вундеркинд. Можно сказать, гений. А с тех пор, как поступила в Лайонсвуд, ты учишься так себе. Обычная троечница.

Он сверлит меня взглядом, и на краткое мгновение пугаюсь того, что могу брякнуть и выдать все свои секреты, если только попытаюсь открыть рот.

Это, мягко говоря, напрягает.

Но я напоминаю себе о том, что он ничего не знает – и не может знать, – и улыбаюсь так, будто это не я на волосок от нервного срыва.

– Ну, ты же знаешь поговорку «с тройками тоже выпускают».

А еще из-за троек я могу лишиться стипендии.

Он пристально смотрит на меня, на секунду дольше, чем нужно, и я понимаю, что вряд ли убедила его, но с меня хватит допросов про мою успеваемость.

– Я думала, ты рисунки мои пришел посмотреть. – Киваю на скетчбук, лежащий на столе.

Адриан поднимает вверх руки в притворной капитуляции.

– Ты не можешь меня винить за попытки удовлетворить и другие стороны своего любопытства. Именно для этого мы здесь, разве нет?

– У меня тоже есть к тебе вопросы.

– Валяй. Можешь тщательно изучить мою успеваемость.

– Я бы не назвала это тщательным изучением, у тебя всегда одни пятерки.

– Вообще-то, есть одна четверка с плюсом, – поправляет Адриан. – На втором году обучения. За тест по «Грозовому перевалу». В свое оправдание могу сказать, что лекции профессора Смита всегда меня усыпляют.

Я едва не фыркаю от смеха – едва, – потому что понимаю, что он снова это делает. Пользуется своей улыбкой, своим обаянием, чтобы меня обезоружить.

И это работает.

Не похож он на убийцу, когда стоит посреди комнаты и обменивается со мною колкостями.

«Но он убийца», – напоминаю себе.

И я не имею права потерять бдительность, особенно если хочу выудить из него признание.

Змея в траве остается змеей в траве, какой бы красивой ни была ее кожа.

– Вот, держи, – говорю я, хватаю со стола свой скетчбук и практически насильно впихиваю в руки Адриану. – Здесь все мои рисунки. – Я понимаю, что Адриан замечает перемену в моем поведении, но никак не комментирует, перелистывая первую страницу.

Большинство моих рисунков подписаны и датированы – привычка, выработанная благодаря мисс Хэнсон, так что Адриан сразу поймет, что этот скетчбук у меня с первого года.

Он молчит, и с каждым следующим рисунком мое самообладание тает. Адриан даже не смотрит на меня, но я чувствую себя так, будто меня выставили напоказ, вскрыли, чтобы покопаться у меня внутри и посмотреть, из чего я сделана.

Уязвимость. Вот что я чувствую сейчас.

Когда молчание становится невыносимым, я бормочу:

– Для протокола: я никогда не говорила, что хороша в рисовании.

Адриан не отрывает взгляда от страницы.

– Ты права. Ты не хороша.

Желудок резко сжимается. Логически понимаю – мнение Адриана не должно иметь для меня особого значения. Но укол болезненный.

– Ну, это же ты настоял на том, чтобы посмотреть мои рисунки. Если ожидал шедевров, я тут ни при чем.

– Ты не хороша, – повторяет он, наконец поднимая взгляд на меня. На его лице медленно расплывается улыбка. – Ты гениальна.

Я резко выдыхаю.

– Что?

Адриан перелистывает еще одну страницу.

– Что слышала. Твои работы гениальны.

– Да ты издеваешься.

– И в мыслях не было. В искусстве я разбираюсь как никто. – Он поворачивает ко мне рисунок с азалиями из ботанического сада Мобила. – Вот это, например, работа, достойная восьмого отдела Лувра.

Я фыркаю.

– Ладно, теперь я точно знаю, что ты надо мной издеваешься. Ты никогда не был в Лувре!

– Конечно был, – пожимает он плечами. – Моя семья любит проводить лето в Европе. Мать хотя бы раз в год таскает меня в Лувр.

Что ж, с его логикой не поспоришь.

Лайонсвуд научил меня главному: когда твой банковский счет достигает определенной суммы, лето перестает быть временем года, превращаясь в глагол – сродни «кайфовать».

Он перелистывает страницу, и я перестаю дышать.

– Подожди, на эту ерунду тебе лучше не… – Я тяну руку, чтобы забрать скетчбук, но Адриан легко убирает его из зоны моей досягаемости.

– Это не ерунда… – перебивает он меня и удивленно разглядывает рисунок, который я закончила буквально пару дней назад. – Мне кажется, или это…

– Нет, конечно нет!

– Это же мои глаза. Лицо не мое, но глаза точно мои. – Адриан показывает на темные, затененные глаза, которые так явно выбиваются из общего стиля рисунка. – Ты нарисовала меня. – Его голос сочится самодовольством, а я лихорадочно пытаюсь найти оправдание для себя.

Я могла бы показать ему референс, но понимаю, что так он только еще больше утвердится в своих догадках.

– Не хотелось бы огорчать тебя, но карие глаза есть у многих, – замечаю я, чувствуя, как щеки становятся пунцовыми.

Адриан внезапно сокращает расстояние между нами, грубо вторгаясь в мое личное пространство, и сердце у меня начинает колотиться как сумасшедшее.

Он наклоняется ко мне, на его губах, которые так близко, играет самодовольная ухмылка.

– Может, и так… но это мои глаза. Глаза никогда не лгут. Ты, кстати в курсе, что радужка у человека уникальнее отпечатков пальцев? Все эти узорчики и тени, которые так точно передала? Они – точная копия моих.

Я задерживаю дыхание, когда Адриан поднимает руку к моему лицу и обводит большим пальцем глазницу. Его касания такие нежные. Легкие.

– Твои мне тоже нравятся, – продолжает он мягко. – Светло-карие с темными крапинками. – Его палец пускается ниже. – И твои веснушки. Почти такие же уникальные, как созвездия.

Я открываю и закрываю рот, потому что Адриан так на меня смотрит и так прикасается, что я понятия не имею, что со всем этим делать. Большой палец Адриана так нежно гладит мою кожу – и это вовсе не похоже на прикосновение убийцы.

Но он – убийца.

Я резко отшатываюсь, ударяясь спиной о стол. Адриан убирает руку от моего лица, и я наконец снова могу дышать.

– Ты хотел посмотреть мои рисунки, – говорю, прочищая горло. – Все, ты их увидел, просмотр окончен. Теперь твоя очередь. Ты обещал сказать мне правду. Что на самом деле случилось с Микки?

Телефон как будто прожигает дыру у меня в кармане.

На миг на его лице мелькает нечто похожее на замешательство.

Мне приходится спрятать руки за спину, чтобы скрыть, как сильно они дрожат.

– Я хочу узнать, почему ты это сделал. Почему ты убил Микки, – специально формулирую четко, потому что второго шанса может и не представиться.

В воздухе повисает напряжение, резко контрастирующее с той странной близостью, которая была между нами минуту назад.

– А ты настойчивая, да?

– Я хочу узнать, за что ты убил Микки Мейбла.

Адриан склоняет голову набок.

– Ты правда хочешь знать?

– Да, ты же… – Я не заканчиваю фразу, когда он внезапно сокращает дистанцию и зажимает меня между своим телом и столом. Между нами не остается ни сантиметра. – Адриан? – неуверенно выдыхаю я. Голос дрожит от страха.

О боже.

Он наклоняется так, что наши носы почти соприкасаются, и упирается ладонями в стол по обе стороны от меня.

– Ты что, за идиота меня принимаешь? – шепчет, зло прищурившись. Маска золотого мальчика сброшена, теперь передо мной разъяренный хищник. – Видимо, так и есть, – продолжает он, убирает руку со стола и сует в карман моего пиджака, а потом… ох…

Вот черт.

Адриан выуживает телефон, на котором все еще крутится таймер диктофона, а я дрожу как осиновый лист. Гаджет кажется игрушечным в его огромных руках.

Хрупким.

Адриан опускает взгляд на телефон.

– Милая, придется тебя огорчить. Детектив из тебя никудышный.

«Милая» из его уст звучит не как ласка, а как смертный приговор. Пальцы непроизвольно дергаются, чтобы схватить нож, спрятанный в кармане, но он обязательно заметит мое движение, и тогда мне точно крышка.

– Адриан, – делаю я еще одну попытку, заставляя свой голос звучать твердо. Спокойно. Рассудительно. Честно. – Я была честна с тобой тогда. Позволь и сейчас говорить откровенно. – Его губы сжимаются в тонкую линию, но он не пытается меня перебить. – Я не собиралась показывать это полиции. По крайней мере, пока. Просто… – Я судорожно сглатываю. – Мы не очень хорошо расстались той ночью.

«Ты же понимаешь, мне нужны были гарантии» – хочется добавить.

Но он может убить меня за один только намек.

Несколько мучительно долгих секунд задумчиво смотрит на меня. Его лицо – каменная маска. Телефон продолжает записывать тишину, повисшую между нами.

И внезапно Адриан произносит ровным голосом, как будто сообщает прогноз погоды:

– Меня зовут Адриан Эллис. Я убил Микки Мейбла. – Я пораженно смотрю на него. Без колебаний, без страха за то, что диктофон продолжает запись. – Во вторник после тренировки по плаванию я договорился встретиться с Микки в его комнате. Мы поболтали несколько минут, а потом я открыл окно и столкнул его вниз головой, чтобы посмотреть, как его мозги размажутся по брусчатке. Потом вернулся к себе, сделал уроки и заснул сном младенца.

Я смотрю на него разинув рот.

Ни капли раскаяния, никакого стыда. Только довольная ухмылка на губах.

Он чертовски наслаждается моим потрясением.

– Устраивает тебя такое признание в убийстве? – Адриан останавливает запись. – Можешь отнести в полицию. – Он протягивает мне телефон. – Уверен, они с удовольствием пересмотрят дело, когда ты расскажешь, как обманом выудила признание у убийцы Микки. – Пауза. – По правде говоря, я точно знаю, что любой детектив, послушав тебя, прямиком отправится к шефу полиции… который, естественно, тут же позвонит моему отцу. И тогда… о чудо! Запись волшебным образом исчезнет, зато на счет полиции Сидарсвилля поступит внушительное пожертвование. Так что… – Адриан снова протягивает мне телефон. – Валяй. Держи.

Я молчу.

Не делаю попытки забрать телефон.

Адриан явно очень доволен собой. Он помахивает у меня перед носом телефоном с признанием в убийстве.

– Нет? Ты уверена?

– Уверена, – отвечаю, сглатывая комок страха.

На его лице расплывается удовлетворенная улыбка. Одним движением он стирает запись с диктофона.

– Мудрое решение. – Даже когда он кладет на стол телефон и отступает назад, я не смотрю ему в глаза. – А знаешь, Поппи, ты умнее, чем можно было бы подумать по твоим оценкам.

– Что? – Голос предательски дрожит, как и все внутри.

– Ты умеешь признавать поражение, – продолжает он с улыбкой, – это редкое качество. Немногие им обладают.

Я до боли вцепляюсь пальцами в край стола, но в последний момент, когда Адриан уже у двери, не выдерживаю и выкрикиваю:

– Ты так и не ответил на мой вопрос! – Он оборачивается. – Я удовлетворила твое любопытство. Теперь твоя очередь. Скажи, зачем ты это сделал?

Рискованный ход после только что случившегося, но…

– Ты еще один диктофон прячешь? – вопросительно приподнимает он бровь. – Мне стоит беспокоиться?

Я судорожно трясу головой.

– Нет. Это для себя. Мне нужно знать.

– Тебе нужно знать?

– Да. – Не уверена, откуда взялись нотки отчаяния в голосе.

Адриан открывает дверь и одаривает меня улыбкой, от которой стынет кровь в жилах.

– Что ж, тут все просто. Я убил его, потому что проснулся во вторник утром и… мне так захотелось.

Дверь за ним закрывается, и только секунд через десять – по одной на каждый затихающий шаг – я понимаю, что не верю ему.

И еще через пять секунд до меня доходит, что он забрал мой скетчбук.