– Локк, просто чтоб ты знал: начальная ставка две тысячи. Только наличка. Мне плевать, сколько бутылок «Макаллана» ты пообещаешь.

– Кто хочет шот с живота?

– Кто-нибудь знает, сколько калорий в одной дорожке порошка? Не хочу нарушать диету.

Не уверена, что когда-нибудь видела столько пьяных, потных тел, так плотно набившихся в одном месте, но здесь это больше напоминает банку сардин. А учитывая размеры комнаты Адриана в общежитии, это успех.

Хотя назвать это комнатой в общежитии – все равно что «Титаник» обозвать корабликом. Я не знала, что ученикам разрешают жить в таких больших квартирах.

Разве квартира – подходящее слово?

Она вполне сопоставима с двухкомнатными апартаментами.

На самом деле, я думаю, что здесь две комнаты и есть.

Конечно, когда каждый свободный дюйм кем-то занят, трудно по достоинству оценить темную эклектичную обстановку.

Пока пробираюсь сквозь море учеников, от тепла тел ткань платья прилипает к коже. На мне то же самое слишком тесное платье, которое я надевала на акцию памяти, – пожалуй, единственное подобие вечернего наряда, которое есть в моем шкафу.

Я думала, что пожалею о своем решении прийти сюда, когда здоровенный девятиклассник, проверяющий на входе приглашения, окинул меня долгим взглядом и поинтересовался, не новенькая ли я, но теперь понимаю, что в самом деле жалею.

Слева от меня играют в покер на раздевание, не смущаясь открытых панорамных окон от пола до потолка. Почти все участники игры уже раздеты догола и… вот это да…

Полагаю, Биби Лэндис все же увеличила грудь прошлым летом.

Справа группа старшеклассников расположилась в креслах вокруг камина и вроде бы спорит о том, чья семейная яхта больше, и тут же продают кубинские сигары и виски, которые стоят больше, чем моя мать зарабатывает за год. Мое внимание привлекает бронзовая статуэтка середины прошлого века, стоящая на мраморной каминной полке, и я прикидываю свои шансы незаметно взять ее и сунуть под платье, чтобы потом продать на каком-нибудь сайте онлайн-аукциона.

Скорее всего, шансы невелики.

Уж лучше стащить у кого-нибудь «Ролекс».

Похоже, что все остальные места в комнате заняты – либо командой пловцов, рисующих дорожки кокса на журнальном столике, либо полураздетыми парочками (или тройками), получающими максимум удовольствия от того, что бы там ни бурлило у них в венах.

Наконец-то я на собственной шкуре прочувствовала и могу описать, что такое заветная вечеринка Адриана Эллиса.

Ошеломляющая.

И удушающая.

На его месте меня бы беспокоило, что мебель пропитается дымом от сигарет и запахом парфюма, но мне кажется, что Адриан из тех, кто еще до рассвета закажет профессиональный клининг.

Потому что, хоть с виду это место выглядит и ощущается хаосом, на самом деле это контролируемый хаос.

Кто-то толкает меня плечом, я спотыкаюсь и едва не падаю, но меня удерживают чьи-то липкие пальцы, и я оказываюсь лицом к лицу с Пенелопой Лоусон. Ее зрачки расширились так сильно, что я не могу даже разобрать цвет ее глаз.

– Из… ини! – хихикает она. Она примерно на полголовы выше меня, ее светлые волосы собраны на затылке в конский хвост. Не помню, чтобы когда-нибудь видела ее отдельно от Софи. Это кажется чем-то неправильным – видеть одну без другой.

– Ничего, – говорю я и пытаюсь оторвать от себя ее потные руки, но, похоже, Пенелопа так сильно под кайфом, что едва ли что-то замечает.

– Твое лицо мне кажется знакомым. – Прищурившись, она разглядывает меня. – Мы раньше не пересекались?

– О, нет. – Хорошо, что в помещении, где полно пьяных, мои вспыхнувшие щеки не выглядят странно. – Послушай, ты не знаешь, где мне найти…

– Вау! – Она завороженно перебирает пальцами прядь моих волос. – У тебя такие светлые волосы. Как белые. В какой салон ты ходишь?

Не успеваю ответить, потому что ее кто-то окликает по имени, и, пока Пенелопа отвлекается, предпочитаю незаметно скрыться. Мне приходится пробираться мимо парочки, тискающейся в кожаном кресле, я случайно нажимаю функцию откидывания спинки, и они неодобрительно смотрят на меня.

– Простите, – бормочу я.

Здесь нет свободных мест, если только не присоединюсь к покеру на раздевание или не попытаюсь убедить парочку в кожаном кресле, что хочу поучаствовать в тройничке.

Все эти пьяные, неуклюжие тела начинают напоминать худший кошмар клаустрофоба, а Адриан так и не появился на горизонте.

Мне необходимо вырваться из этого адского пекла.

Каким-то чудом мне удается пересечь гостиную и ни с кем не столкнуться, но, когда прохожу мимо Авы Чен и еще какой-то девушки из дискуссионного – хотя нет, из шахматного – клуба, спрятавшихся с другой стороны шкафа, до меня доходит, что еще одна часть помещения отгорожена.

Коридор, который перекрыт красными канатами, ведет к нескольким закрытым дверям, и, что удивительно, сюда не забрел ни один гость с вечеринки.

Даже пьяные, эти ребята достаточно благоразумны, чтобы не лезть в спальню Адриана или кабинет, или что еще он там отгородил от толпы пьяных учеников.

Сердце глухо стучит в груди, когда я проползаю под канатами, прежде чем успеваю сообразить, что делаю.

Здесь три двери, две закрыты, но третья, самая дальняя, приоткрыта, и сквозь эту щель проникает свет.

Меня охватывает тревога.

Мне надо уйти.

Мне надо просто развернуться и уйти. Посмотреть, получится ли по пути к выходу прихватить ту бронзовую статуэтку, и подсчитать убытки.

Но я зашла уже так далеко, поэтому направляюсь к третьей двери, толкаю, и… это кабинет.

В этом кабинете никого.

Я закрываю за собой дверь и, кажется, снова могу дышать впервые с тех пор, как оказалась здесь.

Еще проползая под канатами, я удивлялась, почему сюда до сих пор никто не забрел. Эта комната не такая большая, как гостиная, но это рабочее пространство не в пример роскошнее дешевого соснового стола, который стоит в углу в моей комнатке общежития.

Справа от меня даже потрескивает камин, выложенный кирпичной кладкой, – можно подумать, в этом есть необходимость. Я провожу пальцами по великолепной столешнице из красного дерева, на которой идеальный порядок и ни одной тетради с недоделанной домашкой. Даже потираю нижнюю часть стола – ни пылинки.

Эта комната безупречна.

Кресло из натуральной кожи, мягкое и упругое под моей ладонью. Не то что моя задубевшая синтетика, больше похожая на пластик.

Я пытаюсь представить, как Адриан сидит здесь и делает уроки, но мне сложно поверить, что ему нужно прилагать усилия хоть в чем-то, включая школьные задания. Но я знаю, что он должен это делать. Ведь этот парень – номер один в нашей школе и занимает это место с самого первого дня.

В кабинете большое окно с видом на сад кампуса (потому что, конечно, у Адриана Эллиса другого вида и быть не может), но мое внимание привлекает книжная полка на стене.

Пробегаюсь пальцами по бесчисленным томам по анатомии и физиологии, кардиоторакальной хирургии, психологии и даже натыкаюсь на первое издание «Анатомии Грея» в идеальном состоянии.

Похоже, кое-кто интересуется медициной.

Интересно, за сколько можно продать в интернете это первое издание?

Единственная вещь, которая смотрится здесь чужеродно, – это небольшая книжка в кожаном переплете, заткнутая в самый дальний угол полки. Корешок без надписи, и я достаю ее, поскольку уже встала на путь полноценного шпионажа.

Но и на обложке нет никаких надписей.

Я открываю, и дыхание перехватывает.

Это дневник.

Но не Адриана.

На первой странице смазанная надпись шариковой ручкой гласит, что этот дневник принадлежит Микки Мейблу.

Желудок сжимается.

Не стоило бы мне на это смотреть. Этот дневник принадлежал Микки, его следует отдать его родителям, его семье. Но это не так. Он здесь, у Адриана.

Одно это заставляет меня пролистать страницы, прежде чем начнет грызть совесть.

И хоть я и понимаю, что наверняка рыться в вещах мертвого человека – смертный грех, но это явно не может быть хуже добрачного секса, которым прямо сейчас занимаются в гостиной.

Большинство страниц пусты.

Что вполне объяснимо, ведь, судя по датам в начале каждой страницы, дневник Микки начал вести только в этом году.

Не до конца понимая, что ищу, бегло просматриваю те несколько страниц, которые заполнены, но нахожу их на удивление скучными.

Назвать умершего человека скучным – тоже смертный грех?

В основном он писал про домашку, профессоров, свои переживания по поводу поступления в Йель.

От последней части сердце сжимается. Теперь Микки никогда не поступит в Йель.

Один или два раза он упоминает подругу, но никогда не пишет, как ее зовут. Я мысленно делаю себе зарубку вернуться к этой пикантной мелочи, когда будет больше времени.

Но больше, чем безымянные подружки или сильная неприязнь, которую Микки испытывал к профессору Айяле, меня удивляет то, что мальчик, написавший это, – какими бы скучными ни были его записи, – судя по всему, был доволен жизнью.

Можно сказать, счастлив.

Никаких признаков депрессии или намерений суицида. Казалось бы, если Микки собирался это сделать, в первую очередь написал бы в своем дневнике.

Я пролистываю до последней недели. Еще раз упоминается его девушка, и, как ни странно, один абзац даже посвящен мне:

«До выходных я должен доделать свою часть слайдов для презентации. Хотя можно и не торопиться, ведь Поппи со своей работой всегда тянет до последнего, а потом всю презентацию прячется за моей спиной да подлизывается к декану. Даже не знаю, почему он все это время ничего не замечает, да и плевать. Не так уж долго мне приходится говорить».

Я тихо фыркаю от смеха. Выходит, Микки был в курсе нашей маленькой негласной расстановки ролей.

Я переворачиваю страницу, и сердце уходит в пятки.

Это последняя запись.

Всего одно предложение.

Которое подтверждает мои самые нехорошие предчувствия, но все оказалось намного хуже. Прямо посередине страницы нацарапаны, по-видимому, последние слова Микки.

«Думаю, Адриан Эллис хочет меня убить».

Это, должно быть, какая-то шутка.

Своего рода отчаянная выходка напоследок или месть мальчика, который знает, что не проживет достаточно долго, чтобы увидеть последствия своих поступков. У этой надписи должно быть логическое объяснение, если учитывать, что на остальных страницах ни намека на смертоносные наклонности Адриана Эллиса.

Но интуиция подсказывает мне правду, и эту правду как курица лапой нацарапал Микки.

– Должно быть, то, что ты там читаешь, чертовски увлекательно. – За моей спиной раздается низкий вкрадчивый голос.

Я замираю, паника сжимает горло тисками.

Закрываю дневник и поворачиваюсь.

– Адриан. – Не уверена, что в состоянии скрыть страх в глазах или в голосе. – Привет. Я… э-э-э… не заметила тебя.

С нечитаемым выражением лица он прислоняется к дверному косяку и скрещивает на груди руки, а я в очередной раз напоминаю себе, насколько же он огромен. Мне ни за что не проскользнуть мимо этих широких плеч.

Слова Микки снова и снова прокручиваются у меня в голове: «Адриан Эллис хочет меня убить. Адриан Эллис хочет меня убить».

Захочет ли Адриан Эллис и меня убить за то, что прочитала это?

– Прости, – бормочу я. – Мне не следовало совать нос в твой кабинет. Это очень бестактно. Я просто хотела немного перевести дух от этой вечеринки. – Пытаюсь улыбнуться, но выходит так натянуто и неловко, что я бросаю попытки.

– Ну так как тебе?

– Что «как»?

– Захватывающий? – Его темный взгляд опускается на дневник, в который я вцепилась мертвой хваткой. – Дневник.

Интересно, ему слышно, как мое сердце пытается пробить грудную клетку?

– Нет, ничего особенного, – отвечаю, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно. Твердо. – Я прочитала-то совсем немного. Только пару первых страниц, которые опять же мне вообще не следовало читать.

– Тогда зачем он тебе?

Я пытаюсь отыскать на его лице гнев, или вину, или убийственную ярость, но, к своему разочарованию, обнаруживаю все ту же безэмоциональную маску.

– Да я просто увидела имя на первой… – Судорожно сглатываю и выдаю маленькую часть правды: – Наверное, просто надеялась, что смогу получить хоть какую-то ясность о том, почему Микки покончил с собой.

Шпионаж из самых лучших побуждений. Достаточно правдоподобно, да?

В это можно было бы поверить, если бы я уже не обвинила его во лжи и не натравила на него детектива.

У Адриана такой тяжелый взгляд, что становится нечем дышать, как будто он взвешивает мое объяснение, чтобы решить, можно ли мне верить. На несколько длинных секунд в кабинете воцаряется тишина, которую нарушает только шипение и потрескивание дров в камине.

А потом он кивает, и напряжение рассеивается в воздухе, как дым.

– Всем хочется объяснений, когда такое случается. – Уголки его губ дергаются и ползут вверх. – По крайней мере, именно так доктор Патель говорит всем ученикам, которые приходят к ней за психологической помощью. Думаю, она раздает налево и направо эти раскраски для взрослых.

Думаю, в любой другой день от его обаяния я бы растаяла, как мороженка. Он улыбается одной из тех легких улыбок, которая просто заставляет тебя улыбнуться в ответ.

И у него ямочки на щеках.

Как так вышло, что я никогда не приглядывалась к нему и не замечала эти ямочки? Они отчетливо вырисовываются на лице, а об идеальные острые скулы можно порезаться, и мне нужно сделать все возможное, чтобы не потерять бдительность.

У него дневник Микки.

Из-за него детектив Миллс лишилась работы.

Его внешность, улыбка, остроумие, ямочки эти чертовы – все это должно обезоруживать.

Теперь я это понимаю.

Это фасад, который создан для того, чтобы завлечь тебя и усыпить бдительность. Милая улыбка, скрывающая острые зубы.

– Так вот зачем тебе его дневник? Ты хочешь объяснений?

Я задаюсь вопросом, читал ли Адриан последнюю страницу.

Мог ли он пролистнуть несколько первых страниц с заметками, предположить, что там нет ничего компрометирующего, и сунуть на полку? Уверена, знай он, что там, бросил бы дневник в камин.

– Что-то вроде того, – пожимает он плечами.

Я прочищаю горло.

– Что ж, думаю, мне пора. Уже поздно, а у меня на эти выходные много задано, так что я должна идти… по делам. Еще раз извини за мое любопытство. Это было не круто. Такого больше не повторится, – тараторю я, пересекая кабинет и пытаясь протиснуться мимо Адриана.

Он не сдвигается ни на дюйм, только склоняет голову набок, чтобы уставиться на меня сверху вниз. Удивительно, как я вообще могу дышать под удушающим грузом его внимания.

– Извини… – бормочу и снова пытаюсь, но не дают его широкие плечи в алебастрового цвета кашемире.

Его взгляд устремляется к моим рукам.

– У тебя дневник.

Я смотрю вниз и вижу, что он прав: пальцы вцепились в дневник Микки так крепко, что побелели костяшки.

– Ой, точно. – У меня вырывается нервный смешок. – Мой косяк. Давай-ка я… давай я положу его на место.

Уверена, позже еще отругаю себя за то, что так запросто сдалась, отдала то, что вполне могло стать единственным доказательством того, что я не сумасшедшая. Но прямо сейчас, похоже, все это неважно.

В данный момент мой инстинкт самосохранения работает на пределе.

Когда возвращаю дневник на прежнее место между «Анатомией Грея» и «Законами человеческой природы», руки так дрожат, что получается у меня это с трудом. Большая загорелая ладонь накрывает мою, и я замираю.

Его пальцы, крепко сжимающие мои, толкают дневник в узкий просвет.

– Поппи, знаешь, что я думаю? – Прохладное дыхание касается моего уха. Его голос звучит нежно – почти соблазнительно. Я не решаюсь ответить. – Я думаю, ты мне лжешь.

Дрожь передается всему телу, но я держусь.

– Я не лгу.

– Нет? Так, значит, ты не прочла до конца дневник Микки? И ту страницу, где он называет меня своим убийцей?

Воздух разом покидает легкие.

Шутки кончились.

Я это знаю.

Он это знает.

Меня колотит сильнее, но я заставляю себя повернуться к нему и посмотреть в глаза.

– Что, если прочла? Ты и меня убьешь?

Он стоит почти вплотную ко мне, пламя освещает резкие черты его лица.

Адриан легко мог бы одной рукой сломать мне шею или разбить голову о кирпичную кладку камина. А если бы его потянуло на лирику, скорее всего, подтащил бы меня к окну и скинул вниз, а потом организовал еще один вечер памяти, где они будут крутить мои самые неудачные фотки.

Но ничего из этого Адриан не делает.

Просто стоит, не двигаясь, и только улыбка – все такая же ироничная – растягивает губы.

А вот глаза изменились – такие же темные, как и прежде, но в них появился какой-то блеск.

– Вопрос, конечно, интересный, да? – Той же рукой, которая ставила дневник на полку, он обхватывает мою шею.

Меня окатывает ужасом, как ледяной водой, но Адриан, похоже, не собирается меня душить. Пальцы – как ошейник вокруг шеи, ограничивающие ровно настолько, чтобы я не смогла вырваться. Они тоже красивые – сильные, проворные – и определенно способны раздавить мне трахею.

– Так что, ты собираешься умолять меня сохранить тебе жизнь? – Это звучит совершенно равнодушно. Как будто он уже заскучал.

Хотелось бы. Каждая клеточка в теле вопит сделать именно это. Умолять. Задабривать. Сделать щенячьи глазки. Пустить слезу.

Но вместо всего этого тихо спрашиваю:

– Микки так и делал до того, как ты вытолкнул его в окно? – Я отчетливей чувствую вес его руки с каждым словом, с каждым коротким, прерывистым вдохом. – Не похоже, что это ему сильно помогло.

Он расплывается в ленивой ухмылке.

– Нет, думаю, совсем не помогло.

О господи боже!

Когда до меня доходит, что я была права, по спине пробегает холодок ужаса. Его глаза пусты. Ни жалости, ни сожаления – ничего, за что можно было бы зацепиться и переубедить его.

Он убил Микки.

Он убил Микки, а теперь собирается убить и меня.

Я умру, все такая же испуганная и невидимая, как в тот день, когда поступила в эту школу.

Не знаю точно, что мною движет – храбрость или какая-то отчаянно глупая решимость, которая сильнее паники и страха, – но, что бы это ни было, именно оно толкает меня дальше.

– Умолять я не буду, – говорю, удивляясь тому, что голос звучит тверже, чем сама того ожидала. – Но если ты просто… – Клянусь, его рука все сильнее сжимается. – Если ты просто дашь мне минуту, я предложу тебе кое-что получше. – Сердце бешено стучит. – Думаю, это интереснее, чем слушать мои мольбы.

Он выгибает густую бровь.

– Не хочу тебя обидеть, но твое тело меня не интересует.

Щеки опаляет, как будто самым настоящим огнем, и, несмотря на свое опасное положение, я выпаливаю:

– Нет! Я вовсе не это имела в виду. Я хотела предложить тебе честность.

Кажется, таким ответом Адриан впечатлился не больше, чем когда подумал, что я предложила ему себя, но я принимаю его молчание за знак согласия.

– Я не знала, что ты убил Микки. Подозревала, что ты каким-то образом причастен к его смерти, но не была уверена. Пока не прочла дневник. Я пришла сегодня сюда не для того, чтобы шпионить. Я хотела поговорить с тобой о детективе Миллс. Я знаю, что ты приложил руку к ее увольнению. – Продолжаю, пока он не сжал руку на горле и не лишил меня жизни: – И я бы могла пообещать, что никому ничего не скажу. Дать слово. Потому что, пусть в эти последние несколько дней мне понравилось играть в детектива, я слишком эгоистична, чтобы умереть за парня, который даже не хотел со мной парой слов перекинуться. Но как я понимаю, это уже не имеет значения, потому что, если по-честному, я для тебя только помеха. И ты все равно меня убьешь.

Смесь адреналина и страха бурлит в крови, пока я жду, когда его пальцы сожмутся окончательно. Но он просто смотрит, взглядом непроницаемым и пустым, а затем – разжимает пальцы.

Что?

Кажется, что я все еще не могу дышать, даже когда он убирает руку и отступает назад. Я настороженно смотрю на него, и, только когда он оказывается на безопасном от меня расстоянии, выдавливаю с недоверием:

– Ты что, не убьешь меня?

Я не умру сию минуту?

В его глазах вспыхивает что-то. Азарт? Предвкушение?

Любопытство.

Вот что это.

– Нет, – наконец говорит он, и это больше похоже на вопрос, будто Адриан пробует слово на вкус. – Пожалуй, не стану. – Еще шаг назад, и он обхватывает пальцами ручку двери так же крепко, как держал меня за горло. – Не сегодня. Поппи Дэвис, ты только что стала самым интересным объектом в кампусе. – Адриан на прощание одаривает меня еще одной улыбкой, обнажая острые, ослепительно белые зубы, и возвращается на вечеринку.

Дверь за ним бесшумно закрывается, и я оседаю на пол, задыхаясь, будто только что пробежала марафон.

Я жива.

Я жива.

Я жива.

Две минуты назад о таком и мечтать не смела.

Но тут же в голове звучит голос, пугающе похожий на голос Адриана:

– Ты закончила вечер хуже, чем начала: с жизнью, висящей на волоске, и под вниманием убийцы.