Это все он. Он подвел ее. Он подвел меня. Он обещал защитить нас, он обещал ей.

Я не знаю, сколько уже сижу здесь. В окне ночь сменилась утром, и в свете я вижу дыру в маминой груди еще четче. Ее подвинули ближе ко мне, и запах крови окутал меня целиком. Я хочу прикоснуться к ней, но не могу сдвинуться с места. Наручники больно впиваются в запястья и щиколотки.

Может быть, это все сон? Вряд ли. Мое тело слишком сильно болит.

Он виноват. Я ненавижу его. Он виновен в смерти моей мамочки настолько же, насколько Билл, нажавший на курок. И я, влюбившаяся в него. Ненавижу, ненавижу, ненавижу. Ненавижу их всех. Пусть они сдохнут. И я вместе с ними.

***

– Блять, ее палец, – раздается голос над моим ухом.

– Я не слепой! – рявкает второй голос.

Раздается щелчок, и мои руки и ноги, видимо, свободны, но я их едва чувствую. Открываю глаза и, моргнув пару раз, смотрю, кто здесь. Вдруг Билл передумал и решил убить и меня. Пускай.

Но это не он. К сожалению или к счастью, пока не решила.

У моих ног сидит Ник с отмычкой. Его глаза обеспокоены и полны гнева. Раньше я бы сказала, что счастлива его видеть. Возможно, даже кинулась бы ему на шею, но сейчас при виде моего бывшего друга я думаю только о Россе и неисполненных обещаний. Ник ведь тоже мне обещал, что мы не пострадаем. Росса здесь нет. С Ником лишь несколько охранников. Ненавижу их всех. Ник протягивает ко мне руки и хочет прикоснуться, но я рычу на него.

– Не смей, – рявкаю я.

Собрав последние силы в кулак, я толкаю его в сторону и падаю на колени. Они отвязали маму и положили на пол, накрыв пиджаком. Подползаю к ее остывшему телу, отодвигаю импровизированную накидку, чтобы взглянуть на ее лицо. Они не закрыли ей глаза, твари. Убрали ее с глаз и все? Никакого уважения, черт бы их побрал. Провожу пальцами по ее синюшной коже, прикрыв опухшие веки.

– Прости, мамочка, прости, пожалуйста… – бормочу я по-итальянски, словно она может меня услышать.

Ложусь ей на грудь, чувствуя, как ткань пропитывается вязкой жидкостью, и сплетаю наши пальцы. Каменный пол теплее, чем мамочка. А ей всегда было жарко. Она смеялась, что это горячий итальянский нрав. Аккуратно целую ее в скулу, пока мои слезы умывают ее.

– Ее надо умыть, – шепчу я. – Маме не нравится, когда она плохо выглядит. Мама всегда очень красивая.

Никто ничего мне не говорит. Один из охранников подходит ко мне и накрывает своим пиджаком. Его вроде зовут Бен, лучший друг Джона Би. Он двигается очень аккуратно и уважительно не разрушает мой купол печали.

– Мисс Селена, давайте отнесем ее в теплое место, – тихо предлагает Бен. – Там ее и умоют и переоденут. Вы скоро увидите вашу маму.

– Обещаешь? – приподнявшись с маминой груди, смотрю в его глаза. Бен кивает. – Ее еще надо накрасить. Она любила макияж, хотя никогда в нем не нуждалась. Она очень красивая.

Провожу пальцами по ее все еще красивым, но избитым и неживым губам.

– Очень красивая, мисс Селена, – Бен вновь кивает. – Вы пойдете домой?

Его голос полон спокойствия. Он единственный решился подойти ко мне, и я почему-то соглашаюсь. Я даже позволяю ему поднять себя на руки и не спорю о том, что у меня нет дома. Опустив голову на его плечо, я закрываю глаза и засыпаю.

***

– Обратно его пришить не получится? – спрашивает Ник у врача.

Мы вернулись в поместье несколько часов назад. Росс до сих пор где-то шляется. Я лишь знаю, что он вернулся в Нью-Йорк еще ночью. Бен не отходил от меня, и я была почему-то ему благодарна. Врач пришел два часа назад и скрупулезно зашивал и забинтовывал мне раны. Шрамы от слов останутся, но врач обещал, что «шлюху» будет не разобрать, а после я смогу лазером убрать рубцы. То же самое касалось спины: оказалось, что Кирк избил меня плеткой или тонким ремнем, потому что вся кожа была исполосована. Почему я этого не помню? Если честно, мне было плевать.

Я почти пришла в себя в психологическом плане: я поняла, что мама мертва. Мне больно до такой степени, что хочется вырвать себе сердце. Еще я поняла, что мне придется поговорить с Оли, который задержался у друга. У него уже умер отец, а теперь и мама… И во всем виноват Росс. Он оставил моего братика сиротой, а я помогла. Ненавижу.

– К сожалению, нет, – врач качает головой. – Шанс был бы, если бы ампутация была не так давно. Сейчас сосуды не восстановятся. Могу предложить силиконовую накладку – это что-то наподобие протеза.

– Вы закончили? – перебиваю я их. Врач и Ник вопросительно смотрят на меня. – Я хочу в душ. Я вся в крови.

Доктор кивает.

– Да, только будьте аккуратны с пальцем, а бинты не намокнут, – добавляет он.

Бен помогает мне встать. Ник тут же подбегает ко мне, но я подаюсь назад, не разрешая подойти ко мне.

– Я… тебе помочь? – его голос надламывается, а выражение лица, наверное, не лучше, чем у меня самой. И я наслаждаюсь тем, насколько ему больно. Пусть страдает.

– Вы еще не поняли, чем чревата ваша помощь, мистер Кинг? – холодно спрашиваю я, ковыляя к выходу из своей старой спальни. – Я попрошу Елену, Бена – любого, но не вас. Так что идите к черту, которому прислуживаете.

***

Вода шумит, в душевой клубится пар от кипятка, но я не чувствую поток, стекающий по моей искалеченной спине. Елена осталась в ванной, но я не позволила ей мыть меня. Теперь на моих руках еще и кровь моей мамы, и я никогда не смогу ее смыть. Тру мочалкой кожу, сдирая запекшуюся кровь и корочки вокруг зашитых порезов. Я не смогу отмыться от этого. Нельзя очистить черную душу, стерев грязь с тела.

В дверь громко долбятся. Это не Росс. Будь это он, то дверь давно бы слетела с петель. Щеки пылают то ли от слез, то ли от горячей воды, голова кружится, а сердце… оно молчит. Как может говорить то, что уничтожили? То, что разбилось на тысячи осколков?

Я не могу любить, бояться или волноваться. Возможно, мое сердце и не уничтожено, потому что я ощущаю желчь, пропитывающую каждую мышцу, артерию и клеточку моего тела. Ненависть. И медный вкус, до сих пор ощутимый на языке, – единственный признак, что мне больно.

– Селена! – а вот теперь к первому гостю подошел Росс. – Прошу, открой мне дверь.

Росс Кинг о чем-то просит? Не берет без спросу, а просит? Что-то новенькое. Я даже умудряюсь усмехнуться от этого изменения в его поведении.

Елена порывается к двери, но я запрещаю. Не хочу видеть его.

Дверь распахивается, на пороге стоит Росс, покрытый кровью. Разумеется, не своей. Не знаю, какого черта он в крови. Может быть, мстил, но уже поздно. Он мог нас спасти. Спасти маму. Как бы мне хотелось увидеть его истекающим кровью, умирающим! А потом и лежащим в могиле. Он бы спустился в Ад, где уже приготовили место и для меня.

Поворачиваю голову и сквозь клубы пара вижу Росса. Гримаса ужаса и боли рассекает его лицо.

Так тебе и надо, Дьявол.

– Елена, выйди, – каждое слово дается ему тяжело, и мне это нравится. Домоправительница уходит, и Росс говорит только одно: – Прости… Ангел, прости меня.

Выключаю воду и с трудом выбираюсь из душевой. Росс словно боится подойти ко мне или понимает, что я не подпущу. Надев на мокрое тело пижаму, я делаю шаг в его сторону. Плечи Росса перестают двигаться – он не дышит. Серебристые глаза, что так радовали меня, теперь наносят только ожоги. Чувствую, что по лицу текут слезы. Я не хочу плакать перед ним, но не могу.

– Где ты был? – спрашиваю я, обняв себя за плечи, словно собственные руки могут спасти меня от него. Зажмуриваюсь и качаю головой. – А знаешь что? Мне все равно. Я никогда не прощу тебя. Пока я сидела на том складе, рядом с моей мертвой мамой, я многое поняла. Больше нет никакой любви: она исчезла, когда тот ублюдок выстрелил маме в грудь. Я ненавижу тебя, Росс Кинг, и это никогда не изменится.

– Ангел, прошу, – в глазах у Росса скапливаются слезинки, и я снова радуюсь, видя его боль.

– Убирайся! – кричу я, всхлипнув.

И он уходит. Жаль, что только в другую комнату.

***

Оли видел вторые похороны за год. Я так зла на весь мир и на Росса за боль моего маленького братика, моего лучика. Прижав его к себе, мы уходим от могилы. Прощание с мамой было коротким. Нас было всего шестеро: Оли, Лесли, Ханна, Чарли, я и единственная, кого можно было назвать маминой подругой. Росс и Ник посмели прийти, но хотя бы не совались, когда мы с Оли стояли у могилы. Лесли подходит к нам, периодически стреляя глазами в сторону братьев. Я вижу, как ее трясет. Ее трясет уже несколько дней, с того момента, когда она увидела мое лицо и тело, а потом помогала объяснить Оли, что случилось. Для Оливера мы с мамой попали в аварию.

– Можно мы поживем у тебя пару дней, Лесли? – спрашиваю я, поглаживая Оливера по плечу. Он тихо плачет, смотря на могильную плиту мамы. – Если вы с Ханной не против.

Ханна хмурится и говорит:

– Сел, что за чушь? Если вам с мамой надо поговорить, я схожу к подруге.

Лесли кивает в поддержку словам дочери. Я благодарно обнимаю их, но понимаю, что надо сказать Дьяволу и его чертенку о моих планах. Оставив Оливера с Ханной, мы с Лелси идем к Россу и Нику. Надеваю темные очки, чтобы не вынуждать себя смотреть в их глаза. Они были мне близкими людьми, но теперь я не вижу никого кроме двух чужаков. Так странно, правда? Братья молча смотрят на нас, не решаясь ничего сказать. Никогда не видела их такими покорными. Они, на удивление, оделись в черную одежду. Возможно, где-то на закоулках их душ теплятся остатки совести.

– Селена останется сегодня у меня, и мне плевать, что вы думаете, – заявляет им Лесли, ничуть не страшась их темной ауры. Я думаю, что ей этого хватит, но она добавляет: – Вы, сукины дети, все это сотворили! Только посмейте явиться за ней, пока она не попросит, а она этого не сделает, я отстрелю вам яйца. Мой отец был охотником, я не промахнусь.

Ник хмурится и, я уверена, собирается отказать, но Росс кладет руку ему на плечо. Он пытается поймать мой взгляд даже в очках, когда говорит:

– Поезжайте, но Бен вас подвезет.

Против Бена я не возражаю, поэтому так же молча ухожу от них. Подозвав Оливера, я сажусь в автомобиль к Бену, и мы едем домой к Лесли. За нами следует кортеж из телохранителей. Оли засыпает на моих коленях, а я продолжаю гладить его по голове. Пока мы едем, в моей голове возникает единственный вопрос, касающийся той роковой ночи.

– Бен, а где Джон Би? – тихо, чтобы не разбудить Оливера, спрашиваю я.

За прошедшие дни я ни разу не видела своего друга. Вчера должна была быть свадьба его дочери, а я даже не знаю, довел ли Джон Би ее до алтаря.

Бен кидает осторожный взгляд на Оливера и уклончиво отвечает:

– Он жив.

Больше Бен ничего не говорит, но все же я выдыхаю. Хотя бы он живой… надеюсь, мы еще свидимся.

Автомобиль заезжает на парковку жилого комплекса Лесли. Бен помогает мне донести Оливера до квартиры и уходит. Лесли укладывает Оли на свою постель, где сегодня мы будем спать втроем. Подруга предлагает мне перекусить, но я соглашаюсь лишь на чай. От мыслей о еде, меня тошнит. С момента похищения я едва прикоснулась к еде и потеряла в весе. Одежда начинает висеть на мне, как мешок.

Мы садимся на балкончике, и я закуриваю. Лесли не требует от меня разговоров, и я благодарна ей. Я знаю, что могу остаться у нее хоть навсегда. Да и Ханна не будет возражать. Осмотрев парковку, замечаю несколько машин с телохранителями и указываю в сторону гостиной, потому что нам надо поговорить. Мы возвращаемся в квартиру, и я сразу в лоб спрашиваю:

– Лесли, ты поможешь мне сбежать?

Решение принято, и я буду соблюдать последнее желание моей мамы.