Боже, как больно…

Все тело словно переломано. Откуда-то издалека слышатся незнакомые насмешливые голоса. Чувствую, что меня кто-то трогает, но этого не хватает, чтобы я очнулась.

– Моя луна…

Среди облака тьмы из насмешек я ухватываюсь за теплый и родной лучик маминого голоса, и пытаюсь проснуться, но мозг все еще отказывается подчиняться до конца. С губ срывается стон, который должен был быть ответом маме на ее зов. Я хочу закричать, чтобы она услышала меня, чтобы поняла, что я рядом с ней, где бы мы сейчас не находились.

Но кто-то явно не хочет ждать моего естественного пробуждения. На мое лицо выливается ледяная вода, пахнущая помоями. Свинцовые веки разлепляются, и я оглядываюсь по сторонам. Помещение похоже на какой-то склад: вокруг куча коробок и каких-то бочек. Маленькое окошко в стене и лампа – единственные источники света в помещении. Моргаю, чтобы зрение перестало быть расплывчатым, и ужасаюсь, увидев около двадцати вооруженных человек. Мои онемевшие руки и ноги туго стянуты веревками. Меня привязали к стулу так, что я не могу шевельнуться.

– Моя луна, доченька, – вновь раздается голос мамы, и я поднимаю глаза.

Вода подействовала не так, как вид привязанной и избитой мамы. Настоящий ледяной ужас охватил меня. Моя прекрасная, хрупкая мамочка сидит на таком же стуле, что и я, одетая лишь в нижнее белье. На ее голове большой порез, из которого все еще течет кровь на лоб и на посиневший опухший глаз. Сердцевидные губы разбиты в мясо. Левая рука сломана так, что из рваной раны торчит белая кость. Ее живот синий, а правая лодыжка стоит под не самым естественным углом.

Воспоминания лавиной накрыли меня. Спектакль, авария, перестрелка. Удар пришелся на сторону мамы, и я не понимаю, как она пришла в сознание раньше меня. К горлу тут же подступает тошнота, и меня выворачивает прямо на свои же бедра. Только теперь я вижу, что я тоже почти полностью голая.

– Вижу, обе наши гостьи очнулись, – слышится голос позади меня. – Значит, мы можем начинать веселье.

Из тени выходит мужчина. Его лицо кажется знакомым, но я точно не видела его раньше. Длинные медно-рыжие волосы с проблесками седины завязаны в пучок на затылке, ладони спрятаны в перчатках, а на груди висит большой серебряный крест, усеянный драгоценными камнями. На вид ему около пятидесяти. Его можно было бы назвать красивым, если бы он не взял нас с мамой в чертов плен. Мужчина замечает мое разглядывание и мрачно ухмыляется.

– Узнаешь меня, тварь? – спокойным, но зловещим тоном спрашивает он. Мужчина хватает крест и показывает его мне. – Моему сыну хотели подарить его за отличную службу, но он встретил тебя. А мой второй мальчик уже получил такой, но погиб от руки мразей, под которых ты легла.

Сэм… Это отец Сэма, человека, которого я убила. И он намерен отомстить мне сполна. Быстро оглядываюсь на маму, сбитую с толку, и вспоминаю все молитвы, что слышала в церковных приютах, чтобы Бог пощадил ее. Потому что на постороннюю помощь надежды нет. Росс далеко, а Ник вряд ли понял, что мы отсутствуем. Угрожать им бессмысленно: я уже пробовала такой трюк с Сэмом, но он не купился.

– Отпусти маму, она не виновата, – хриплю я. – Это я… убила Сэма. Она здесь ни при чем.

Плевать. Я давно смирилась с тем, что мои руки в крови. Я скажу все, что потребуется, чтобы ее отпустили.

– Селена, прекрати! – пораженно выдыхает мама и поворачивается к нашим похитителям. – Пожалуйста, отпустите ее! Она ничего не знала, клянусь. Вы обещали не трогать моих детей, сволочи!

Все похитители начинают улюлюкать, удивившись маминой жесткости. Отец Сэма широко и противно улыбается и снова смотрит на меня. Похлопав ресницами, словно он маленькая глупая школьница, он спрашивает:

– Хочешь сама ей рассказать? Или позволишь мне просветить твою дорогую мамочку?

Вместо ответа я рычу на него. Мама продолжает просить этих ублюдков отпустить меня, но отец Сэма не обращает на нее внимания и достает из своей сумки папку. Голова гудит, но я все равно пытаюсь понять, что он собирается сделать или показать. Когда Сэм пытался похитить меня, он рассказал, что за нами с Россом следили. Мои глаза тут же расширяются, и я начинаю брыкаться, пытаясь выбраться из веревок, за что тут же получаю. Мужчина, стоявший сзади, ударяет меня по голове чем-то очень тяжелым и металлическим. Перед глазами заплясали звездочки, а я взвыла от боли. Но ему кажется одного удара мало, и вдруг мое правое бедро обдает диким жаром. Мама вдруг начинает визжать.

– Это чтобы не пыталась бежать лишний раз, – усмехается подлец, чьего лица я не вижу. Все присутствующие заливаются смехом.

Моргаю, пытаясь вернуть четкость зрению, и опускаю глаза на бедро. К горлу подступает тошнота, когда я вижу, что из моей ноги торчит рукоять ножа. Он намного крупнее моей бабочки, и из раны сочится кровь большими длинными струями.

Из моей гребаной ноги торчит нож! Осознав это, я хочу кричать от ужаса, но не могу и не буду потешить тварей, что нас похитили.

– Что, даже слезку не пустишь, шлюшка? – невинно спрашивает отец Сэма и поворачивается к моей маме. – Дорогая Камилла, а знала ли ты, что твоя любимая доченька кувыркалась с Кингом?

Затуманенные глаза матери смотрят лишь на мои раны. Я знаю, что не время волноваться о маминых чувствах сейчас, но я не могу. Она уже изранена, но сейчас ей еще и разобьют сердце. Сэм рычит, хватает изящное мамино лицо рукой и заставляет посмотреть на него.

– Ответь мне!

Мама отрицательно качает головой. Может быть, она думает, что речь идет о Нике, но в папке явно фотографии не с ним. Отец Сэма хмыкает и мурлычет:

– А что ты скажешь о двух Кингах?

Лицо мамы шокировано вытягивается, и я снова дергаюсь на стуле. Веревка больно царапает и натирает кожу, но я не останавливаюсь. Тот мужчина, что воткнул нож мне в бедро, хватает меня за шею и рычит:

– Не брыкайся, тварь! Если ты нормально не понимаешь, придется объяснить по-другому!

Он разрезает веревки на моих руках и ногах и роняет на бетонный пол. Сгибаюсь пополам он головокружения. Правую ногу я не чувствую, зато прекрасно ощущая запах собственной крови, смешанным с рвотой.

– Не переусердствуй, Кирк, – насмешливо кидает отец Сэма.

– Не волнуйся, босс, – вторит его тону Кирк. – Я лишь немного вправлю малышке мозги, а затем продолжим игру.

***

«Я не заплачу. Я не заплачу. Я не заплачу,» – повторяю я себе, пока Кирк доделывает свою работу.

Он отходит, любуясь тем, во что меня превратил. На моих бедрах, животе и руках написано «шлюха». Я знаю, потому что Кирк заставлял меня диктовать ему каждую букву. Он не царапал мою кожу, а вырезал куски вместе с мясом. Большая часть моих волос валяется у моей головы. Кирк точно хотел отрезать выше, но побоялся срезать скальп. Из каждой буквы на моем теле течет кровь, как и из пальцев и ушей. Кирк вырвал мне ногти с семи пальцев и серьги. Ему было недостаточно, и он… отрезал мне фалангу указательного пальца на левой руке. Я плохо помню, как Кирк делал это, потому что отключилась. Слышала только, как хрустнула кость. Он хотел продолжить и отрезать мне еще парочку, но Билл – отец Сэма – остановил его. Им достаточно и одной фаланги, которую они уже отправили в поместье Кингов вместе с другим посланием, о котором я ничего не знаю.

Я переживу. Я не заплачу.

А вот мама плачет. Ее истошный крик причинял больше боли, чем нож и кулаки Кирка. Она молит их, обещая сделать все что угодно, чтобы они прекратили. Но если для меня веревки были тугими, маме не в жизнь из них выбраться, какой бы сильной ни была ее жажда остановить мою пытку.

– Эй, приятель, заканчивай, у нас мало времени, – говорит Билл.

Кирк досадно стонет, но все же отступает и поднимает меня на ноги. Все в моем теле болит, даже те места, о которых раньше я не знала, и я не могу удержать стон. Ноги подкашиваются, а руки обвисают вдоль тела. Кирк усаживает на стул и пристегивает меня к стулу наручниками. Я плохо вижу одним глазом, и лучше бы со вторым было то же самое. Не могу смотреть, как мама плачет. По ее избитому лицу струятся горькие слезы, и я стону еще раз. Хочу успокоить ее, но рот не открывается, а язык не в силах произнести ни слова.

– Луна, пожалуйста, держись, – на итальянском языке шепчет мама. – Пожалуйста, дорогая, продержись еще чуть-чуть.

Билл недовольно зыркает на нее и рявкает:

– Говори по-английски, мразь!

Он осматривает нас и возвращается к своей папке.

– Продолжим разговор, дамы? Или вы еще хотите пошалить? – Билл переводит взгляд с мамы на меня и, не получив ответа, кивает. Его внимание полностью сосредотачивается на маме и он показывает ей первый снимок. – Давай начнем вот с этого. Твоя дорогая доченька, пока ты пускала слюни по Россу, решила не мучить себя выбором и веселилась сразу с двумя. Смотри, как они обласкивают ее в клубе на глазах у всех, как маленькую шлюшку.

Билл не показывает снимок мне, но я понимаю, о каком дне идет речь. Тогда я узнала, что помолвка мамы и Росса фальшивая.

– Мам… – выдавливаю я.

Не могу считать ее эмоции. Она не выглядит разозленной, но легкая тень печали или стыда пробегает по ее все еще красивому лицу.

– И что? – с вызовом кидает она, выпрямив спину, и ее лицо меняется. На месте испуга появляется злобное хладнокровие, от которого у меня по спине пробегают мурашки. Это не похоже на мою маму… По крайней мере, на ту, что я всегда знала. – Как ты уже понял, я никогда не была в отношениях с Россом. Мы лишь дурачили вас, идиотов.

Я стону, не в силах сказать хоть что-то, чтобы остановить ее. Куда делись ее кротость и благоразумие? Сейчас я вижу лишь свое собственное отражение.

Билл не оставляет мамину грубость без внимания и ударяет ее кулаком в челюсть. Жуткий хруст наполняет комнату. Затем он сгибает снимок так, чтобы острые края стояли прямо, подносит к маминой шее и с силой нажимает на нее, словно у него в руках не фотография, а нож. Мама тихонько взвизгивает и дергается назад, но делает лишь хуже, потому что разрез становится длиннее. Из тонкой раны проступают капельки и тонкие струйки крови.

– Мама… – шепчу я.

– Да кем ты себя возомнила, сука? – шипит Билл, обхватив своей широкой ладонью мамину шею и сжав ее. Она начинает задыхаться и жадно пытается сделать глоток воздуха. – Я показываю тебе реальность, а ты сопротивляешься!

Билл отпускает маму, ударив ее в живот напоследок, и садится на свое прежнее место.

– Так, на чем же мы остановились? – он театрально смахивает рыжую прядь с лица и достает еще несколько фотографий. – Ах, точно! Идем по хронологии: твоя дорогая доченька в итоге выбрала Кинга по душе, и ты ни за что не догадаешься кого!

Билл смеется, как гиена, наслаждаясь тем шоу, что устроил.

– Твоего желанного Росса, представляешь? – он сует маме новую порцию фотографий. – Вот они занимаются непотребством в машине, здесь мило воркуют у дома той шлюхи из клуба, но мои любимые эти. Они так наслаждались отпуском в Майами, что совсем забыли, что для всего мира ты была его невестой. Они катались на яхтах, ходили на свидания, трахались.

Мама ничего не отвечает, и я не знаю, хочу ли я, чтобы она что-то сказала.

– Ну раз я просветил тебя, то мы можем завершать спектакль, – объявляет он.

Билл поднимается на ноги, убирает фотографии и достает пистолет. Запас сил вдруг пополняется во мне, когда я вижу, что дуло направлено на маму.

– Думаю, что этот исход единственный, – рассуждает Билл. – Предатели должны быть наказаны.

Слышу, как он спускает предохранитель и кричу:

– Нет, стой! Убейте меня, но не ее! Прошу вас!

Поднимаю голову, чтобы посмотреть на лицо человека, которого уже убила. Их сходство с Сэмом поразительно. Билл делает вид, что обдумывает мое предложение, но вскоре качает головой.

– Ты нас не предавала, и твоя смерть лишь разозлит Дьявола, чего нам не надо, – говорит он и вновь целится.

Тогда я решаюсь на ужасное. Я всегда делала все ради семьи. Возможно, он поймет меня, если не убьет сам.

– Росс верит мне, – разбив самой себе сердце, говорю я. Три слова обдают каждую мою клеточку ядом. – Я сделаю все, что вы захотите, только отпустите маму. Пожалуйста. Я достану любые бумаги, только не трогайте ее.

– Селена! – ужасается мама.

Она понимает, что эта сделка еще рискованнее, чем ее. Она предала кучку сумасшедших, а я собираюсь предать Дьявола. Наши взгляды встречаются – и снова ни капли страха. Одними губами она шепчет: «Не надо». Я отвечаю ей: «Я люблю тебя».

Билл и Кирк усмехаются. Вот так быстро я продала мужчину, которому признавалась в любви.

– А вот это уже заманчиво, – Билл встает рядом со мной. – И что же ты можешь для нас сделать? Заманишь Росса и Николаса в ловушка ради твоей тупой мамаши?

Я киваю, хотя мне противно от самой себя. Семья – это главное…

– Какая послушная, – улыбается Кирк. – Что скажешь, босс?

Билл тяжело вздыхает, и его рука ложится на мое ноющее плечо. Пожалуйста, согласись, пожалуйста. Смотрю на маму, и она шепчет мне три самых главных слова. На ее лице ни капли страха, а в глазах – лишь безграничная любовь, хотя я и предала ее. Я сделала ей больно, собственная дочь оказалась врагом. Из моих глаз текут слезы.

– Я подумал, – Билл делает паузу, затем его рука взлетает в воздух. – Мы больше не нуждаемся в услугах вашей грязной семейки.

Возле моего уха раздается оглушительный выстрел. Я не вижу, как летит пуля, но через мгновенье там, где было доброе, храброе и любящее сердце моей мамы, теперь зияет дыра. Комната заливается криком. Кажется, моим. Глаза – единственное, что у нас было общим, – тускнеют и теряют все: любовь, смелость и надежду. Ее голова неестественно откидывается вбок, и тело обмякает.

– Мамочка… – зову ее. Почему она не отвечает? – Мамочка!

Она снова не отвечает. Мама, не молчи, мама…

– Уходим, ребята, наша работа выполнена, – насмешливо говорит Билл. Он по-приятельски треплет меня по плечу и добавляет: – Это больно, не правда ли?

Все приспешники «Руки Господа» покидают склад, но лампу оставляют включенной. Мама продолжает молчать и не отзывается на мои крики.

– Мамочка, скажи хоть что-нибудь, – прошу я, заливаясь слезами.

Но она больше ничего не ответит. Ее яркие темные волосы почему-то посерели и стали тусклыми, цвет кожи стал каким-то голубым, а весь румянец исчез. Глаза все еще смотрят на меня, не моргая. Мама ничего не ответит. Я больше не услышу ее заливистого приятного смеха, не увижу яркой очаровательной улыбки.

Мама мертва.