О том, как небо падает

Сумерки стелились бархатные, звездные. Ветер нежно остужал лица толпе, шумно и суетливо заполняющей театральный двор. Мимо кого бы Ив ни проскользнул, слышал восторженные: «Ах!», «Я бы еще сходил», «Какие красавицы», «Вот это постановка». Сердце пело, и иным зрителям Ив по дороге даже вручал цветы из своего пышного букета. Только Шурочкину розу не отдал и не собирался отдавать никому, бережно украсил ею петлицу. После чего запрыгнул в бричку и торжественно заявил:

– Ну что, Петербург, предлагаю наводнить рестораны и учинить кутеж! Проводим труппу в Парижские гастроли! – Он подмигнул сидящему рядом многоуважаемому балетмейстеру. – Ну что, Мишель, как тебе такой цыганский цирк?

Тот усмехнулся:

– Меньшего от тебя не ожидал, Ив!

– А в школе говорил, не выйдет из меня толка, – поддразнил Ив.

Бричка тронулась и начала выезжать со двора. За ней потянулось немало других: кутеж в ресторане под Ложей планировался и правда грандиозный, так что масштаб процессии можно было, наверное, сравнить с какими-нибудь древними гонками на золоченых колесницах.

– Потому что ты бестолочью был! – в обычной лобовой манере напомнил Мишель, но тут же лукаво прищурился. – А впрочем, чародейская душа – потемки, с вами же не угадаешь…

Ив рассеянно коснулся розы в петлице, погладил алые лепестки. Стало вдруг тревожно и как-то неловко. Мысли устремились прочь, взбаламученные досадой: пожалуй, стоило Шуру после спектакля отловить, посадить здесь же, рядышком, познакомить вон с Мишелем… А то что-то в последние дни не баловал он подопечную вниманием. Совсем закопался в делах. А она там небось стесняется, переживает, хорошо, если хоть поняла, куда именно ехать праздновать.

– Никогда не угадаешь… – рассеянно пробормотал он, поднял глаза к небу, а потом велел вознице: – Поскорее давай.

Тревога подразвеялась только в ресторане, где все уже сверкало, блистало, искрило и благоухало чревоугодным раем. Залу украсили цветами и настоящими березами в огромных кадках, столы заставили горячим и закусками так, что, казалось, их не удастся опустошить и за неделю. Глаз радовался такому великолепному празднику. И особенно количеству гостей на нем.

– А что, Ив Баронович, сносно! – В нарядной толпе сам он скоро потерял Мишеля, зато нашел троих министров. Граев и Апостолов выглядели довольными, Корчагин и вовсе лучился. – Поздравляем! Хотя знаете, на мой вкус, немного чего-то более вашего, цыганского, уникального голоса тут бы…

– Нет-нет, наоборот, это изящество заслуживает восхищения, – жеманно возразил Граев, чей воротничок так стягивал горло, что напоминал удавку. Смерив коллегу взглядом, он поддразнил: – Ешьте лучше свои трюфеля, дружище, в апельсинах нужно разбираться, чтоб судить…

– Ой, благодарю за похвалы, господа! – Ив поспешил поклониться, заглушив смешком хвостик реплики. Не хотелось, чтобы вялая перепалка разгорелась в искусствоведческий спор. – Как-нибудь поставим что-то поразнузданнее! «Кармен», например!

– Помилуйте, давайте без разврата и без буйных девиц, – снова заворчал Граев.

Апостолов, высокий и лысый, понимавший в юстиции куда больше, чем в любом искусстве, что разнузданном, что классическом, молча хлопал глазами и попивал вино. К счастью, дискуссия развернуться все же не успела, потому что рядом возбужденно раздалось:

– Я не ослышался? Вы сказали, «сносно»?

К министрам подлетел запыхавшийся Алхимик. На лице его красовалось редчайшее зрелище – широкая улыбка. Ив украдкой покосился на его ногти – на левой руке все изгрызенные. Бедняга… как бы отучить. Министры важно закивали, чокнулись с ним напитками, даже провозгласили: «За новые голоса в искусстве!» Затем Граев важно изрек:

– Да-да. Отлично.

– А мы-то, – не удержался Корчагин, хохотнул, – думали, что завтра вас вые… выедим всего… но поводов нет! Хорошее начинание получилось.

Апостолов солидно покивал.

–Ух ты! – Это прозвучало удивительно. Так искренне, радостно, потрясенно не восклицает и ребенок, которому подарили в Новый Год игрушку мечты. – Как я рад!

Ив скромно молчал. Конечно, не прямо ради этого он трудился, но видеть и слышать было лестно. Он чувствовал себя победителем как минимум несколькоглавой Гидры. Он обожал, когда так складывалось: ты и сам себе все доказал, и мир в очередной раз потряс-развлек-раскрасил, и еще ближнего порадовал.

– Ив, спасибо. – Когда министры, все же начав тихонько препираться о подлинном искусстве, отошли, Алхимик хлопнул его по плечу. Глаза сияли. – Ты правда замечательно потрудился. Я очень рад, что ты… ну, ты же на своем месте, да? Ты наконец чувствуешь это?

Под его взглядом сложно было собраться с мыслями так, чтоб ничего не попортить, не сказать лишнего. Но увы, ответов на явно животрепещущие вопросы, скрывавшие под собой простые человеческие «У меня же больше не будет проблем хотя бы с тобой, да?» и «Я так устал…», Ив пока не знал и сам. Разве можно вот так быстро, прочно понять, «твое» это место или нет? Поэтому он просто улыбнулся и признался:

– Сейчас мне, пожалуй, все более-менее нравится. А дальше разберемся.

Алхимик кивнул: знал Ива достаточно, чтоб понимать – даже такой обтекаемый ответ весьма красноречив. Его кто-то отвлек, он отступил к столам, а Ив все стоял, опять чувствуя неожиданные тревожные уколы в сердце. Откуда? Все же хорошо. Ах да. Зачастила что-то в словах всех вокруг, да и в собственных мыслях Ива эта формулировка – «свое место». И если с собой он как-то разберется, то некоторые другие, молодые коллеги…

– Измаил, – заговорил он, приметив рядом знакомую крупную фигуру со сверкающими металлическими эполетами. Не то чтоб хотелось заговаривать, но в наблюдательности военному чародею было не отказать. – Вы Шуру случайно не видели? Не знаете, как ей балет?

Не то чтобы неожиданно, но Измаил только скривился и мотнул головой, будто его попросили поискать крысу. А вот стоявшая рядом с ним дама в белом, та самая красавица с крокодилом, которую после одной из прошлых постановок Ив подумывал пригласить персонально, с готовностью ответила:

– А она ушла до начала.

О как… Растерявшись, Ив даже не сразу осознал: дама привела любимца с собой! Крокодил, выглядящий вполне дружелюбно, уписывал у ее ног упитанную куриную тушку.

– Ладно… а вы там смотрите, чтоб он никого не сожрал лишнего, хорошо? – попросил Ив, наблюдая, как огромные зубы перемалывают птичьи кости.

– Коне-ечно, – пропела дама и, даже не улыбаясь, пообещала: – На кого укажете, того и сожрет. Не переживайте. Гошенька крайне воспитанный.

Бр-р… Ив заверил, что ценит такую предупредительность и поскорее отошел от Гошеньки к окну. Стало вдруг душно, и он распахнул створку, впуская в залу вечерний воздух. С неба сверкал улыбкой месяц, смеялись звезды. За спиной смеялись люди и чародеи. Все так хорошо, волноваться не о чем, пора повеселиться… но где же Шура? Скорее бы нашлась.

Ив расправил плечи, улыбнулся лунному серпу. Все отлично. И будет еще лучше. Отвернулся. Отступил, чуть не поскользнувшись на куриных костях, которые успел разбросать рядом Гошенька. Тихо выругался.

И конечно же, не увидел, как первый белый силуэт, собранный уже из человеческих костей, взмыл в воздух над Невой.

* * *

Мир дрожал и рассыпался, становился все темнее и мутнее. Шурочка дышала рвано: никак не могла справиться с собой. Под ребрами болело, в висках стучало, слезы все бежали по щекам, а нос, кажется, распух от постоянных вытираний.

Она не помнила, как добралась до Чародейской Ложи, да и не понимала зачем. «Гудеть» и «кутить», как мечтал Ив, она не сможет. Да ее ноги едва держат, а с таким лицом на публику точно нельзя. Еще ведь эти заявятся… крокодилья женщина и железный человек. Да и остальные… позор на балконе многие наблюдали. Возможно, до сих пор обсуждают, смеясь над дурой-провинциалкой, не только ленивой, но и истеричной.

Поэтому Шурочка спряталась – взбежала на верхний этаж, в какую-то тихую комнатушку, и без сил рухнула там на диван. Почувствовала, что нужен воздух – и, отлепив зареванное лицо от подушки, выбралась на просторный балкончик с резными перилами. Упала там на стул. И, видя, как потихоньку съезжаются брички и кареты с довольными театралами, заплакала снова. Какой же маленькой, неуместной и невидимой она себя ощущала… на нее и глаз никто не поднимал.

«Шур, – в очередной раз попыталась она воззвать к себе. – Нет. Ну хватит жалеть себя! Навалилось просто. У всех бывает. И времени мало прошло… исправишься еще».

Она попыталась выдохнуть, но только очередное хриплое рыдание сорвалось с губ. Да что, что она будет исправлять? Она даже не посмотрела балет Ива! Подвела его просто по всем фронтам, выставив себя и глупой, и безответственной, и обидчивой, и равнодушной. Все, все сразу! Почему, почему она, например, не смогла как-нибудь пошутить там, в Ложе, так, чтобы надутые чародеи замолчали? Или нет, ведь если ты живешь в столице, даже если ты чародей, особенно если ты чародей, надо уже учиться шутить так, чтоб смеялись не над тобой, а с тобой? А она вообще может так? Да ничего она не может, правду сказала! И никогда не могла!

Еще в школе у нее ведь не было друзей. Она и не рвалась заводить их, но может, зря? Может, школьные мальчишки приняли бы ее в компанию, если бы знали, кто это так лихо оживляет то шубу декана, то мух в чае? А Ирка Золотова не сошла бы с ума, если бы Шурочка как-то по-другому объяснила ей про свой дар? К черту их всех, они далеко, и они скучные, никакие! Но может, потренировавшись на такой, маленькой, ненужной дружбе, Шурочка не была бы нелепым гадким утенком здесь? Дружба, общение – это же, наверное, как мускулы и чары. С ними нужно работать, иначе когда попадется тот, с кем дружить захочется, – такой как Ив, например, – опозоришься, его подведешь, он отвернется и… и…

– ПРОВАЛИТЬСЯ БЫ СКВОЗЬ ЗЕМЛЮ! – выдохнула Шурочка горько и, впившись в перила, подняла к звездам залитое слезами лицо.

Да. Вот чего она хочет на самом деле. Прямо сейчас. Потому что исправлять надо слишком много, а у нее нет сил, и она не знает, как и ради чего. Лучше просто исчезнуть. Прямо среди здешних мертвецов, если они тут есть.

Точно есть.

С пальцев – как же давно не просыпалось колдовство – сорвались крошечные белые искры, отозвались колотьем в ногтях. Искр было, кажется, больше, чем обычно, они сливались в бесконечные паутинные нити и разлетались по ветру. Мелькали и какие-то новые, красные. Сначала Шурочка следила за ними мутным взглядом, потом, обессиленная, сложила на балконных перилах руки и опустила на них голову. Откуда тошнота? Отчего так дурно? И кто это так тихо, отчаянно зовет ее тысячами голосов? Или это наоборот она зовет?

Нет.

«Мы спим там, на дне темной реки – и мы придем на твой голос».

«Наши кости лежат в болотистой земле, глубоко-глубоко – но мы слышим тебя».

«Плачь громче – разбуди нас – разбуди себя».

«В этом городе ты больше не останешься одна».

* * *

Петербург стоит на костях. То же можно сказать о большинстве городов с долгой историей, но Ив никогда не задумывался, насколько этот факт страшен. Понял только теперь, видя, как мертвые – тысячи скелетов, выбеленных временем, – поднимаются над столицей из рек, каналов и мягкой земли парков. На фоне темного неба, издевательски ясного и бархатного, они сияли, словно самый чудовищный на свете жемчуг. У некоторых горели глаза, у некоторых шевелились челюсти и конечности, ползали меж ребер испуганные черви и жуки. Один такой завис прямиком у окна, к которому, едва в Ложе началась паника, подскочил Ив. Глазам не верилось! Когда скелет приложил ладонь к стеклу точно напротив лица Ива, тот даже отпрянул.

Они не нападали, нет – просто плавно взмывали, один за другим. Некоторые еще качались над тротуарами, пугая разбегающихся прохожих; другие уже поднялись к самым высоким шпилям и выше. Огромное мертвое… воинство? Для воинства они, наверное, были все-таки хрупки и держались мирно. Но так или иначе, они пугали. Ив почти видел, как по всему городу люди кричат, мечутся, ищут, куда спрятаться. Самые отчаянные нападают – но, вероятно, разбитые скелеты тут же собираются обратно.

Потому что это некромантия. Потому что это…

– Шура, – прошептал Ив, снова посмотрев на скелет, зависший у окна.

Тот, словно услышав, насмешливо клацнул зубами, взмыл выше и пропал.

– Где там Алхимик, черт возьми? – рыкнул за спиной Корчагин. Они с Апостоловым и Граевым на удивление не паниковали, но глядели злобно, явно ища, с кем расправиться.

– Найду! – пообещал Ив и ринулся прочь. – Не выходите! – Он возвысил голос, совершенно не уверенный в правильности совета, но все же повторил: – Никому не выходить!

Скелеты не нападут, нет. Ведь Шура, если это правда натворила она, – а кто еще? – не злодейка. Проклятье! Ему же еще там, за кулисами показалось, что с ней не все хорошо. Рука дрожала, на лепестках подаренной розочки блестела пара капелек… слез? Ив задумчиво коснулся цветка в петлице, сжал зубы, злясь на себя. Куда смотрел?! Куда?! Бедную девочку, наверное, кто-то обидел, она не убежала бы просто так! Может, Измаил? Ив завертел головой, но военного чародея не обнаружил. Дважды проклятье, ну разумеется, он сидеть и ждать, пока все как-то исправят, не будет, солдафонская упертая натура. Да и не только он… если скелеты повсюду, их мог увидеть и Император! Да точно увидел уже, дворец вон, рукой подать! Трижды проклятье!

– Алхимик! – позвал Ив, разрезая толпу.

Ему не ответили, но сквозь шум, дальше, со стороны парадной лестницы, он, кажется, различил знакомый женский визг:

– Модест, стой!

Слышать его первое, человеческое имя сейчас было отчего-то жутко. Ив вздрогнул – и прибавил шагу. Увидел Алхимика и Лебедушку уже между лестничных пролетов. Она поймала его за рукав, что-то ободряюще шепнула на ухо – и он пропустил ее вперед, а сам, тяжело дыша, привалился к стене. Опять бледный как смерть, с перекошенным от ужаса лицом, всклокоченный – ни следа роскошной укладки, мешки под глазами словно почернели…

– Что она собралась делать? – Ив подлетел к нему, удержал за плечи, чтобы не сполз на пол в глубокий начальственный обморок. – И куда помчалась-то? Знает, где Шура? Эй! Эй!

Алхимик устало мотнул головой, потянул ко рту руку с обкусанными ногтями.

– Второй этаж… балкон… Поговорит… наверное.

Ив вгляделся в его измученные глаза и, тоже вмиг ощутив, как заканчиваются силы, бросил:

– Прости. Кажется, это все опять моя вина. – Встряхнулся, запрещая себе раскисать. – Но так нельзя! Нельзя, понимаешь?!

На удивление Алхимик, пусть и не слишком уверенно, кивнул. Тут же, правда, покачал головой. И что это значило? Да неважно! Еще несколько секунд оба тяжело дышали, стоя в темноте и прислушиваясь к гомону в зале. А потом одновременно ринулись по лестнице вверх.

Шура действительно сидела на балконе, в самом углу, под грозно нависающим звездным небом – маленькая, хрупкая, потускневшая. Голову уронила на перила, а Лебедушка, склонившись над ней и укрыв подаренной лебединой шубой, уже ворковала самым нежным из голосов:

– Милая… ну что с тобой? Плохой вечер? Расскажи, давай, и мы придумаем, как все разрешить.

Шура не отвечала, не двигалась. Ив не слышал даже ее плача, она казалась скорее крепко спящей в неудобной позе, и тем страшнее было зрелище: все те же парящие скелеты, больше и больше. Некоторые покачивались совсем близко, только протяни руку. На нескольких болтались сгнившие обрывки одежды, портупеи, цепочки, браслеты, а еще попадались животные и птицы – вероятно, кошки, собаки, крысы, голуби… большие скелеты, похожие на лошадиные… В дрожь бросало. А мертвое воинство смиренно качалось на ветру, ждало, и все же…

– Нам конец, город от этого не оправится, – пробормотал Алхимик. – Катастрофа, будет, как когда мы начинали, нет, хуже…

Когда Ложа только собиралась, никто из обычных людей не был этому особо рад, и на чародеев порой нападали – а они, защищаясь, устраивали то там, то тут побоища, от которых страна потом долго отходила. Да и иные чародеи, не научившиеся еще ни нормально управлять дарами, ни уживаться друг с другом, нередко выясняли отношения кроваво и с большими разрушениями. Ив в то время держался еще на расстоянии от всего этого, но помнил. И сейчас ужас Алхимика вполне разделял, но ограничился строгим шлепком по руке.

– Так. Вынь пальцы изо рта и дыши! Может, обойдется…

Не обойдется. Он догадывался. Лебедушка уже коснулась Шуриных плеч, склонилась ближе, скорбно сдвинула тонкие брови. Лицо ее казалось светлым, ласковым, как у ангела, и только в глазах плескалась сумеречная, как Нева, и такая же леденящая тревога.

– Шура-а-а, хорошая, маленькая, чего ты? – Подождала, вздохнула. – Ладно. Ничего, если хочешь помолчать. Но если ты меня слышишь… немедленно остановись.

Это был уже другой голос. Металлический. Холоднее эполетов Измаила. Алхимик вздрогнул, закрыл лицо руками, отступил в тень, пересекшись с супругой взглядом. Ив в тени все это время и держался, не желая попадаться Лебедушке на глаза раньше времени. Он знал, насколько иногда могут расходиться их методы решения проблем, даже если за проблемами стоят живые люди. Ив попытался приглядеться. Шура сидела, низко склонив голову, занавесившись волосами, но если напрячь зрение, можно было увидеть: глаза у нее совершенно пустые. Мертвые, бездвижные, прозрачные, как солнечный янтарь. Страшные.

– Все наладится, Шур. – И снова Лебедушка шептала нежнее нежного. – Ты приходи потом вниз, познакомим тебя с графинями, с баронессами…

Ответа не было. А скелетов все прибавлялось. Ив стоял не рядом, но все равно чувствовал, как звенит, трескается, сыплется лед Лебедушкиного терпения, и так-то хрупкий. И конечно, Ив не пропустил момент, когда рукой и губами та потянулась к Шуриной бледной щеке.

– А пока посмотри сны.

Алмазные сны. Вспомнился Шурин наивный, полный сочувствия вопрос на фуршете: «А если поцеловать?» Кто бы мог подумать, что все так сложится. Сейчас и узнает. Ив бегло обернулся на Алхимика – тот остолбенел, снова прислонившись к стене. Не будет мешать… потому что Ложа, да даже и не особо любимый шумный город ему, конечно, важнее маленькой запутавшейся девочки. И потому что, наверное, превращаться в алмаз не больно, хотя Ив не пробовал, не знал, да и не хотел. Зато он точно знал, что если кто и должен тут разгребать неприятности, платить за ошибки, то он. Шура – не блудная кошка, которую в случае чего иной хозяин легко выкинет за дверь. Она не сама сюда просилась, не вешалась на шею с криком «Возьмите же, возьмите меня в столицу!» Он несет за нее всю ответственность. И раз взялся, будет нести до конца.

– ЛЕБЕДУШКА! – рявкнул он, вылетая на балкон и попутно хватая забытую кем-то золоченую трость. – Остановитесь!

Он опасался, что если просто приблизится и схватит ее за одежду, то получит затрещину, а за ней и свой поцелуй – и тогда здравствуй, алмазная жизнь, точнее, отсутствие жизни. Поэтому ловко намотал на трость длинный хвостик причудливого тканого убора, сегодня заменявшего Лебедушке шляпу. Дернул. Убор, видно, сидел туго: Лебедушка пошатнулась и, слава богу, отступила от Шуры. Яростно обернулась, выронив из глаза монокль.

– Не превращайте Шуру в алмаз после таких трогательных слов: вы же ей сердце разобьете! – Ив выдавил улыбку. – Даже вот мое сердце сейчас разбиваете!

Она сжала кулаки, покрытые тонкой алмазной россыпью.

– А мне что, ругаться, что ли, на девочку перед смертью?! – И все же в голосе звенело отчаяние. Почти как у Алхимика, только злее. – Ив, не тебе за бедлам отвечать! А ну пшел вон!

Она подступила. Ив демонстративно отшвырнул трость вместе с куском ткани, раскинул руки. Знал: вот так сразу она не нападет. В ее системе ценных активов старый друг мужа все-таки стоял повыше чужой провинциалки. Не то чтобы намного, позиции на две-три, но да.

– Милая Лебедушка, – собравшись, заговорил он, тон держал все таким же насмешливым и уверенным, – сжальтесь хоть над супругом! Он не простит себе и вам девичью смерть!

Лебедушка шумно вздохнула и оглянулась на мертвое воинство. Кажется, у города закончились целые скелеты: теперь из бурлящей реки медленно, но неумолимо поднимался просто костяной рой и вихрился уже совсем рядом с балконом. Даже Шурины волосы и лебяжья шуба дрожали на усиливающемся ветру.

– Да ее же сейчас армия «гасить» соберется! – выплюнула Лебедушка. – На виду у Министров вскипает Нева, поднимаются трупы… Паника в столице, Ив! Забудь про Шуру, ее…

Она осеклась, почувствовав движение за спиной, но сделать ничего не успела. Ив тоже – оба просто увидели, как, подхваченная ветром и безумной пляской костей, Шура падает через перила балкона – нет, не падает, взмывает под грохот опрокинутого стула. Мертвые руки поймали ее, понесли, и совсем скоро там, высоко в небе, Шура снова застыла, все такая же безвольная и бездвижная, сама похожая на труп, просто не успевший разложиться. Полы лебединой шубы трепетали на ветру, как крылья, и блестели ореолом белокурые волосы.

– Пусти! – крикнула Лебедушка, которую Ив крепко удержал за плечо.

– Вы ничего уже не сделаете… – медленно выдохнул он, не сводя с Шуры глаз. – И насчет артиллерии я, кстати, тоже не уверен.

Все случилось так, как он и предсказал, вовсе не желая предсказывать. Истинный полководец призвал армию – правда, в момент, когда в ней никто не нуждался. И как теперь заставить эту армию убраться восвояси, а главное, как сделать так, чтобы Шура очнулась и осталась собой? Плана у Ива не было. Но очень медленно, собираясь, он отпустил Лебедушку, попятился и поднял руки, складывая из пальцев аккуратную прямоугольную рамку. Взял в нее Шурин силуэт и часть мертвого роя. Такой вот художественно-чародейский поиск, всегда помогал сосредоточиться и быстрее найти идею, даже в самые трудные мгновения.

– Ив!

Одновременно с окликом Лебедушки – ох, как ненавидел Ив вопли под руку – откуда-то грохнул первый артиллерийский залп. Отвлекшись и глянув вдаль, Ив увидел то, чего и ожидал. У дворца появились солдаты, а с ними – Измаил, легко тащивший на плече большую бесколесную гаубицу. Четырежды, четырежды проклятье! Ив сжал балконные перила и как сквозь туман услышал сетование Лебедушки:

– Ив! Это ведь ты за нее ручался! И что теперь? Ее сейчас подобьют!

И еще что-нибудь заодно разворотят, да.

– А ведь девочка имела все шансы быть похороненной не в закрытом гробу!

– Право, не нагнетайте уже! – бросил Ив.

Нет, работать на этом балконе он положительно не мог, как и лицезреть раздутого от гордости Измаила, которому наверняка отдавал приказы лично Император или кто-то из императорской верхушки. Сам бы вряд ли раздобыл такую толпу вояк. Больше не слушая Лебедушку, Ив просто развернулся – и помчался вниз. Пролетел лестницу, коридор, залу, где жались друг к другу люди и с интересом делали ставки чародеи, и выскочил на крыльцо. Ветер тут же принес в руки сюрприз – к счастью, не пару костей, а Шурину шляпу, которую Ив машинально свернул и убрал под собственную. Глубоко вдохнул. Снова поднял дрожащие руки, собирая рамку, наводя на парящую среди мертвецов Шуру.

И, кажется, наконец понял, как поучаствовать в катастрофе красиво и остановить ее.

Снова залп. Вокруг с треском разлетелись кости. Некоторые застыли совсем рядом, медленно качаясь, постукивая друг о друга и напоминая шаткую импровизированную… лестницу? Точно! Ив ждать особого приглашения не стал. Каблук стукнул о первый парящий череп, ветер, как всегда, услужливо подхватил, даже подтолкнул в спину – и Ив помчался.

Вокруг грохотало, снова и снова. К счастью, мимо, не задело пока ни Шуру, ни Ива. Очевидно, Измаил только пристреливался, ему привычнее было палить из более крупных орудий и по более внушительным целям. Ив все бежал вверх, бежал, словно готовясь охотиться на звезды, и не сводил с Шуры глаз. Почему, почему она не приходит в себя? Что она сейчас видит, понимает? Удастся ли докричаться? «Держись, держись», – бормотал Ив про себя, отмахиваясь от загораживающих дорогу скелетов. Он понимал: попозже придут и осознание, что сейчас творится, и ужас. Чтобы не оступиться, не потерять цепкую связь с ветром, не провалиться в бездну паники, Ив попробовал подумать о чем-нибудь забавном – например, представить, чем сейчас занимаются горе-супруги, Алхимик с Лебедушкой. Наверняка ведь забились куда-нибудь и сочиняют покаянные письма: Императору и Шуриной матери. Первому обещают все как можно скорее исправить, а вторую уверяют, что дочь не очень страдала. И что ее последняя неделя жизни была хорошей, разумеется! По Невскому вон гуляла, нашла работу мечты, ходила на балет…

Выстрел. Кости шрапнелью разлетелись вокруг, чье-то ребро оцарапало Иву щеку, чудом не выбив глаз, но он только прибавил скорости. Шура была уже близко, качалась в звездной пустоте совсем рядом. Еще пять шагов по костям, еще, еще, прыжок и… вот она! Поймал! Ив ухватил тонкое запястье, потянул и вот уже прижал Шуру к груди, чувствуя тяжелое, давящее сопротивление чужих чар, но надеясь, что верный ветер выдержит.

– Эй! – тихо позвал он. – Эй!

Она едва дышала. Ее глаза все еще были янтарными, неподвижными, страшными… но хотя бы ресницы дрогнули, и, не зная, что сказать еще, Ив наудачу сообщил:

– Если вдруг тебя это волнует… я не сержусь. У меня даже твоя роза с собой, вот.

Он указал на петлицу. Сам не знал, почему счел это важным: ну, просто звучало красиво, к месту, как в хорошей постановке, где режиссер решил снимать проклятье чем-то менее банальным и пошлым, нежели поцелуи без активного согласия… Но это снова оказалась хорошая мысль. Потому что в следующий миг Шура вздрогнула, захрипела и часто-часто заморгала. Стылый взгляд стал наконец-то осмысленным.

– Ой, Ив! – Она неловко попыталась отпрянуть, но на всякий случай он не отпустил.

– С пробуждением! Как настроение?

Она тут же залилась краской, вытерла распухший от слез нос и неловко заулыбалась.

– Ничего… а ты хорошо проводишь вечер?

– Прекрасно, – заверил Ив, украдкой озираясь. Возможно, внизу поняли: что-то изменилось. По крайней мере, Измаил не стрелял. – Как тебе балет, понравился?

Секунды три Шура колебалась, взгляд ее бегал, но наконец она ожидаемо закивала:

– Да, еще как!

Выстрел все же грохнул, разнеся пару скелетов совсем рядом. Шура вскрикнула. Пришлось отпрянуть, перепрыгнуть на следующий вихрь из кружащихся костей.

– Это неправда, тебя на нем не было! – отдышавшись, выдал Ив, и Шура покраснела сильнее, что-то забормотала в свое оправдание. – Но нестрашно! Ты только больше не выпадай! Не делай так! – Он бросал фразу за фразой, глупость за глупостью только ради одного: не дать ее глазам снова затуманиться. Пусть смущается. Пусть смеется. – А то ведь второй такой прогул не прощу! Я не злопамятный, но два подряд! – Шура все кивала, не сводя с него испуганных глаз. Ясных. Живых. – Сегодня зрелищно было: такие спецэффекты, акустика…

Вот тут осознание все же пришло и неожиданно сжало сердце прохладной рукой. Впрочем, всего на миг, ведь снявши голову, по волосам не плачут, а времени мало. Ив медленно отпустил Шуру, уверенный: ветер удержит. Сам начал поднимать руки: звезды были близко, коснуться не составляло труда.

– Даже жаль, – сглотнув, снова заговорил он и широко, как мог, улыбнулся, – что в Петербурге я больше ничего подобного, скорее всего, не поставлю…

И ладно. Пока важнее другое: чтобы Петербург остался цел, Шура – жива, Ложа – на своем месте.

Небо под ладонями оказалось холодным, бархатным, как плащ Казановы. До следующего выстрела, возможно, оставалась всего пара секунд. Нужно его предотвратить. Ив еще раз улыбнулся растерянной Шуре, шепнул: «Все будет хорошо» и пальцами дернул расшитую звездами ткань самого мироздания вниз.

Небо упало на плечи всей тяжестью. Но он знал, что выдержит.

* * *

Шурочка ничего не понимала – только слышала звон падающих звездочек и видела, как пот бежит по застывшему лицу Ива. Сама она парила в нескольких шагах, нежно поддерживаемая ветром, и пыталась прийти в себя. Мир все еще иногда двоился, расплывался, словно прятался за сумеречным маревом. Как же плохо… неужели это она все натворила?

Скелетов вокруг было, казалось, больше, чем перепуганных людей внизу. Да больше, чем по всему городу! Шурочка глазам не верила – пока с ужасом не вспомнила «мысленное письмо» из монастыря. Она грозила чем-то подобным матери, миру, Богу! Видно, глубоко в голове это по-прежнему сидело. Да что ж такое, даже чары получились криво: не сама она сквозь землю провалилась, а все, до чего дотянулась, из-под земли – и воды – вытащила, столько костей потревожила. «Неумеха, криворучка, нахалка», – любезно подсказала невидимая мать.

Вот бы крикнуть «А ну прекратите, убирайтесь обратно!» – но сил не было. Шурочка понимала, что не справится, боялась сделать лишь хуже – например, случайно натравить эти трупы на живых людей. Поэтому она молча смотрела, не смея и шевельнуться, а вокруг творились настоящие чудеса пополам с ужасами. Небо падало. Точнее, медленно, как штора, которую тянет на себя вредный кот, сползало вниз и комкалось, меняло форму. Под ним обнажался какой-то пока непонятный слепящий свет. Шурочкин разум эту фантасмагорию вмещал с трудом.

Вспышка, вспышка – посыпались звезды, осели на волосах. Шурочка встряхнула головой, испуганно прижала руки к груди – и вдруг упала ниже, будто провалившись в воздушную яму. Теперь от Ива ее отделяло несколько десятков шагов. Она очнулась, закричала, протянула руку вверх, но ее не видели. Ив уже расстегнул плащ и рубашку, рванул с шеи платок – видно, не хватало воздуха – и начал кутаться в ночной небесный бархат, все роняя и роняя звезды. Словно кроил его под себя, кроил во что-то новое, завораживающее и страшное. Шурочка не могла отвести глаз и была уверена: не может никто. Даже железный человек с большой пушкой, даже Алхимик и его алмазная жена, отголоски шепота которой все еще отдавались в ушах.

Ив сорвал небо… просто не верилось.

На темную звездную мантию легла непонятно откуда прилетевшая, сверкающая зеленым северным сиянием лента – видно, кусочек неба чужого, откуда-то еще притянувшегося. Ив легко подцепил ее пальцами и пустил подобием воротника. Кажется, он улыбнулся. Напряжение ушло с его лица, оно разгладилось, оживилось, засияло азартом. Ив уже не ставил спектакль, а играл в нем, нисколько не боясь даже вооруженной части публики. Он оправил рукава, порхнул чуть ближе – и Шурочка услышала его странный, гулкий, изменившийся голос:

– Держись, Шур, за шляпу. А то пропадешь!

Что он еще собрался делать? Встревоженная, Шурочка опять потянула к нему руку – и пальцы словно сами сомкнулись на плюмажном пере, по волшебству невероятно удлинившемся. На волосы опять посыпались звезды, еще и еще; Шурочка на миг зажмурилась, а потом снова уставилась во все глаза. С небесной мантией Ива что-то происходило – изящные рукава становились шире, длиннее, а на развеваемом ветром бесконечном подоле, как на волнах, появилась стая призрачных звездных лебедей. Что за чары? Голову просто кружило. А там, высоко, под сорванным ночным покровом уже мерцал, разрастаясь, ледяной лазурный рассвет. Облака таяли. Воздух приходил в движение, холодел, выл, дрожал. Стукались друг о друга скелеты, все еще белевшие костями там и тут.

– ПЛИ! – прогремело внизу, и снова Шурочка вскрикнула, не видя, но чувствуя, как летят прямо в нее снаряды и пули.

Но Ив только усмехнулся, опять спикировал ниже, махнул рукой – и поймал все это в бездонный рукав небесной мантии. Звезды сердито зазвенели, еще немного их осыпалось вниз – прямо солдатам на шапки. Перо укоротилось, и Шурочка снова оказалась к Иву ближе. Пальцев все не разжимала, опасалась звать по имени: вдруг неудачно отвлечет?

– Вообще, Шур, – заговорил он сам, снова обычным голосом, – некрасиво получилось: ты видишь, кто по нам стреляет? Нет? Это государь.

Шурочка попыталась глянуть вниз, на бегающие фигурки. Рядом с железным человеком, в очередной раз перезаряжавшим громадную наплечную пушку, она и вправду различила кого-то выделяющегося – в мундире не темном, а белом, с яркой багровой лентой через грудь. Блеснули очки и золотые эполеты, похожие чем-то на сердитых ежей, грозно и властно взметнулась рука… И снова подступили к глазам слезы, снова забилась в висках мысль о том, как неплохо было бы прямо сейчас исчезнуть. Нет! Нет, стой. Так нельзя. Хватит уже трусить. Не можешь помочь, поправить собственные ошибки – так хоть не мешай работать другим!

– Прости, – выдохнула Шурочка, часто-часто моргая. А ведь это надо было сказать, еще когда она только очнулась от чародейского дурмана. – Прости, прости, прости, я не думала, я…

Но что добавить, она не знала. И просто отвела глаза. Ив, кажется, тихо вздохнул, глянув на нее вполоборота, в задумчивости сдвинул брови – и опять махнул рукавом.

– Ладно. Выше нос! Заканчиваем.

Что он имеет в виду, Шурочка понять не успела – потому что в перо пришлось впиться мертвой хваткой, так заволновался воздух. Украденная ночь сгущалась, вихрилась. Ив закружил, рукава его небесной мантии разлетелись в стороны, и внутри них разверзлась глухая чернота, куда страшно было всматриваться. Шурочка и не стала, зажмурилась. Но успела увидеть самое удивительное – как бездна, словно живое существо, начала вдруг втягивать, поглощать парящие вокруг скелеты. Сначала ближние, потом и дальние, они летели в одном направлении, безропотно и тихо, точно с ними исчезали и все звуки мира. Или заложило уши? Шурочка не решалась проверять, стискивала зубы. Ее мотало из стороны в сторону вместе с пером, она ничего не понимала и могла только ждать. Жутко… жутко. Хоть молись.

– ПЛИ! – рыкнули снизу. Значит, бездонные рукава все же не забрали с собой звуки.

А потом холодные крепкие руки снова подхватили ее, тесно прижали. Открыв глаза, она увидела теплую улыбку и холодные глаза Ива. Тут же не выдержала, снова зажмурилась, успев лишь понять, что звездной мантии на его плечах больше нет и скелеты тоже совсем исчезли.

– Вот и все.

Ив, не отпуская ее, куда-то бросился, резко, как хищная птица, – и уши заполнил яростный звон стекла. Шурочка оцепенела: ждала боли от сотен впивающихся в лицо и шею осколков, но нет, ее заботливо укрыли объятьями и подолом уже обычного, привычного плаща. А в следующий миг бешеное рассветное небо сменилась твердым полом незнакомой квартиры. Удар от падения был сокрушительный: вышиб дух и заставил окончательно открыть глаза. Шурочка рвано выдохнула – не верила, что осталась жива. Ив нависал над ней, касаясь скул растрепанными, все еще полными звезд волосами. Бледный. Измученный. С окровавленной щекой, где успел пораниться? И даже веселый триумф в его глазах был не совсем настоящим, точнее, за ним читалось слишком много других чувств. Но он улыбнулся. И вот тогда слезы – вины, страха, стыда – хлынули снова, Шурочка не смогла их сдержать и скорее закрыла рукой лицо.

– Прости, – бессмысленно повторила она. – Прости, прости, ты не должен был меня спасать!

Ни сейчас, ни из монастыря. Он молчал, все еще тяжело дыша.

– Какая катастрофа! – всхлипнула она. – Что будет с Ложей? Я так всех подставила!

Ив лишь снова вздохнул – и вдруг потянул ее к себе, помог сесть, обнял, поглаживая по волосам. Шурочка уткнулась лицом в увядшую розу в его петлице. Как только не потерял? От этого стало почему-то еще горше, еще безнадежнее. Захотелось кричать.

– Подставила, – тихо ответил наконец Ив. Лица его Шурочка не видела и, пожалуй, была этому рада, больше – только мягкости его голоса. Неужели правда жалел? Или просто не успел пока по-настоящему испугаться, рассердиться? – Но ничего. Кости уйдут в бездну, бездна исчезнет в реке…

– И река исчезнет? – прохрипела Шурочка. Еще и без Невы город оставила…

– Нет, нет, – успокоил Ив, слабо усмехнувшись. – Река останется, она народное достояние. Я очень постарался. А ты… Шур… посмотри, пожалуйста, на меня.

Она решилась, отстранилась, с дрожью подняла глаза. Ив был серьезен, пристально в нее вглядывался, а звезды на его волосах меркли одна за другой. Сердце сжалось. Сжались и кулаки. Пусть ругает, пусть, заслужила ведь. И даже пусть рыкнет «Пошла прочь!» Все заслужила, хватит уже с ней носиться. Как жаль, что мать все-таки была права, и сестры-монахини тоже.

Но Ив только протянул руку и коснулся ее волос.

– Я еще не видел чародеев с такой масштабной магией. – Возразить он не дал, покачал головой и вдруг снова улыбнулся уголком рта. – Тс-с. Я про нас двоих.

Даже захотелось рассмеяться, скорее истерично, чем искренне. «Масштабной магией» сейчас занимался он. А она – только масштабными ужасами. Но Ив твердо продолжил:

– Шура, я в тебе не ошибся. – Он вздохнул, обернулся на выбитое окно, за которым все еще слышались гомон и крики, но хотя бы не звучали больше выстрелы. – С Ложей вышло чудовищно. Но я не оставлю твой талант пропадать и не дам тебя в обиду. Обещаю.

«Талант»… что она могла ответить? Только понадеяться, что он хотя бы не врет. И что не передумает, устав кроить звездные плащи и исправлять ее ошибки. Да даже не в ошибках, не в плащах дело… только теперь она в полной мере осознала слова, сказанные им в небе.

«В Петербурге я больше ничего такого не поставлю».

Одной истерикой, одним поступком она разрушила его жизнь. Еще несколько минут – и в эту квартиру, скорее всего, вломятся солдаты, вон уже слышен на улице топот. Придется бежать. Вероятно, им обоим. Ведь даже если сейчас Ив все исправил, ему не простят так легко то, что он привез в столицу самую настоящую, пусть и недоделанную злодейку Шурочку. Хотя скорее Александру Кошмар. И неважно, что Кошмар в том числе для нее самой.

– Спасибо тебе, Ив, – прошептала она и вытерла кровь с его лица.

И пообещала себе обязательно вернуть все эти долги однажды.