От первой недели в Петербурге тянуло тоской. Эти праздные дни Шурочка могла бы описать и позадорнее: «Отдых, нега, разгул», но воодушевления в ней оставалось все меньше. Поздно вылезать из постели, лениво завтракать вкусностями из ресторана, читать книжки – запрещенные и не очень, – гулять по холодным проспектам, ловя их надменные отражения в воде – да, это было здорово, но следом начинало неумолимо проситься и другое слово.

Пусто. Сладкая обломовщина, иначе не назовешь.

Шурочка скиталась то по улицам, то по квартире. Часами грелась на солнце у окон. Ложилась на лиственный ковер, раскинув руки, и разглядывала лепные потолки. Пробовала даже быть хозяйкой: прибираться, хотя бы переселять разбросанные книги из-под столов на столы и ставить к приходу Ива самовар. Но тут подстерегала еще одна печаль. Ив почти не приходил.

Всю неделю он где-то гулял. То есть нет, наверняка деловые столичные чародеи не «гуляют», тем более не «шатаются», они работают. В смысле, по-настоящему. Ив, скорее всего, дневал и ночевал в театре, бегая между танцорами, костюмерами, декораторами, музыкантами, прочим нервным, безалаберным творческим народом. С которым ему, конечно же, куда интереснее, чем с провинциальной девицей. От этого хотелось одного – упиться чаем, объесться конфетами и опять лежать на ковре, пялясь в потолок. Скорее бы освоиться. Скорее бы прижиться. Найти что-то свое. Свои смыслы.

И работу, но не как та, что подвернулась, не понарошку.

Сегодня, впрочем, пустота чуть заполнилась: и шумом, и цветом. Поздним утром, когда Шурочка нежилась в бассейне, выбирая между тремя великолепными шампунями, в Огромную Комнату ветром ворвался Ив и, бросив на бегу «Я ужасно извиняюсь, Шур, сейчас же уйду!», ринулся к ближайшему шкафу. Шурочке даже показалось, что Ив решил там укрыться, а может, собрался в гости к какой-нибудь Шкафной Чародейке из параллельного мира, но все оказалось проще. Погремев чем-то на полках, Ив вытащил несколько прелестных миниатюрных картин в роскошных рамках, овальных и прямоугольных. Гордо прижав сокровища к груди, он помчался обратно в коридор. Каблуки задорно цокали.

– Ну вот, ушел! – бросил через плечо он. – С легким паром!

– И тебя, – бессмысленно пролепетала Шурочка, краснея не хуже вареного рака и прикрываясь волосами. – А…

Но спросить «Когда ты вернешься?» не решилась. Чего отвлекать, мешаться?

И все-таки, едва Ив умчался, она выпрыгнула из бассейна, накинула халат и со всех ног ринулась к окну. Не боясь простыть, распахнула его, с колотящимся отчего-то сердцем. Щеки все еще горели: она ведь подглядывает! Ну и что? Ей тоскливо одной. Она не знает, куда себя деть. А Ив… как он там говорил? Он ее старший коллега. Разве быть в курсе дел коллеги не нужно? И да, постановка же, боже, сегодня постановка! Обязательно нужно прийти, поддержать.

За окном ждала бричка, в которой скучал тонкий усатый, изящный как тростинка и безупречно прямой господин в серой крылатке. Ив, вылетев из подъезда, бодро вспрыгнул на сидение рядом и тут же плюхнул поверх стопки крошечных картин лист бумаги.

– Я тебе дам, «Министры не придут»! – весело заявил он, занося над листом стальное перо. – То есть как?! Я же их лично приглашу!

– Ив, – отозвался изящный господин, с любопытством за ним наблюдая. – Не хочу тебя огорчать, но боюсь, дело именно в тебе. Считают теперь, что мы цыганский цирк какой-то! – Он рассмеялся, прикрыв лицо ухоженной рукой.

Ив приподнял брови:

– Ха! Ну какой цыганский цирк, господин балетмейстер? Даже ни одного коня на сцене! – Он помедлил, тоже засмеялся. – Ну… пока, а там мало ли, что потребуют художественные задачи, может, придется съездить и за слоном!

– Помилуй!

Ив сиял энтузиазмом, а рядом с грациозной лощеной фигурой балетмейстера опять напоминал большую экзотическую птицу. Шурочку царапнула по сердцу когтистая тоска. Вот так это, наверное, и ощущается – когда люди на своем месте, при своем деле и полезно проводят время в компании друг друга.

– Адреса знаешь? – бодро продолжил Ив, выведя на листе несколько строк. – Так в путь!

Уезжая, он все-таки поднял глаза к окну. Улыбнулся, махнул – и Шурочка, тоже давя улыбку, помахала в ответ. Вороные лошади сорвались с места. Ив умчался навстречу приключениям, а Шурочка осталась пить чай. Такой душистый, вкусный… может, сделает утро повеселее?

* * *

Чай в это утро занимал мысли не только Шурочки. Ив и сам не отказался бы от чашки, но так суетился, так спешил, что отпихивался от этого желания как мог. Поэтому, когда у помпезного особняка министра финансов Корчагина ветер услужливо подставил спину, когда подхватил и понес прямиком к широкому мраморному балкону, когда за стеклянными створками открылась зауряднейшая сценка – тот самый министр в полосатом халате и дымящийся пузатый чайничек рядом, – стало на миг завидно. Но Корчагин тот еще ханжа, к такому на посиделки не напросишься. Да и с Шурой чаевничать было бы приятнее.

И все же дела не ждали. Ив спрыгнул с загривка ветра, махнул рукой – и новый порыв распахнул балконные двери, от чего министр подскочил, чудом не обжегшись чаем. Хорошенькая горничная – Грушенька, так, кажется? – ахнула и всплеснула руками. Министр прищурился, оглядел замершую на перилах фигуру гостя и с особым неудовольствием проследил за вихрем озорных золотистых листьев, которые тот же озорной ветер принес с мостовых.

– Приветствую, ваше сиятельство! – Ив поклонился и бодро спрыгнул на балкон. – Какое ненастное утро, да? Волнуется Нева, ветер подхватывает листья, слухи… – Он пошел вперед. – И таких вот чародеев, как я!

– Хм.

Пока все, чем удостоил его Корчагин. Махнул рукой, отсылая Грушеньку, надменно заглянул в газету, которую читал до того, как явился незваный гость. Даже в шуршании страниц Иву послышалось выразительное такое, шамкающее, точно ворчливый старик, недовольство. И снова, ничего нового. Не самый пожилой в правительстве, даже еще не седой, глубоко внутри Корчагин разменял век, если не два. Но расшевелить его, в отличие от некоторых собратьев по портфелям, было все же можно, Ив это знал, как минимум из пары кутежных скандалов с газетных передовиц. И кстати вот уж кто-кто, а Корчагин, вероятно, и цыганский цирк с конями и красавицами принял бы благосклонно. Увы, благосклоннее цирка чародейского.

– И раз уж ветер – надо же! – меня к вам принес, господин министр… – продолжил он. Не гонят метлой, все уже неплохо! – Имею честь лично звать вас на свой балет!

– Кхм, – снова кашлянул министр, но газету отодвинул на край стола. Повернул голову. Поверх очков пристально глянул на руку, которую Ив галантно протянул. Ой, что за глупость, будто даму на танец приглашает! Опустив руку, Ив еще шире заулыбался и уточнил:

– Последний спектакль сезона! Билетов уже не сыскать! Ну а дальше в Париж, на гастроли, и…

– М-да, – перебили его. Корчагин потер подбородок, откинулся на стуле и наконец снизошел до более обстоятельного ответа. – Наслышан, наслышан, как иначе. Покорнейше благодарю, вот только знаете, Ив… как вас по батюшке…

– Ив Баронович! – терпеливо напомнил он. Обычно такой пассаж заставлял собеседников округлять глаза и уточнять, не ослышались ли, но министр лишь дернул бровью и хлопнул по газете ладонью. Баронович так Баронович. Хоть Горшкович, хоть Печкович.

– Знаете, Ив Баронович, мне больше нравилось время, когда не было вероятности, что Невский ветер принесет на балкон чародея. Ох и дурно же ваша Ложа влияет на погоду, и если бы только на нее…

Ив тут обиженно дуть губы не собирался, только развел руками.

– Зато мы несем добрые вести!

Такими вот «людьми старой закалки» Петербург полнился, и все они отыгрывали партии на один лад, в одних выражениях. А потом как один бежали к какому-нибудь чародею за помощью: спасти похищенного разбойничьей шайкой сыночка, вылечить приболевшего пуделя, отстроить новый домище с хрустальными башнями, заселить усадебный пруд лягушками, мечущими золотую икру. Или банально – занять алмазных денег у Алхимика, на очередной отпуск, дорогую картину или пакет акций.

– А что до балета, не могу, – проворчал тем временем министр. Он уже снова раскрыл газету и сделал большой глоток чая. – Дела, дела…

– Да бросьте, выходные! – Ив прислонился к балконному проему, буравя взглядом профиль министра. Особенно – пышную бакенбарду, за которую так и хотелось дернуть. – Вы сегодня чаи гоняете с министрами финансов и юстиции.

– Это, милый, государственная тайна! – Министр поднял палец, не отрывая взгляда от газетных полос.

– Вот только я их уже пригласил, – сладчайше продолжил Ив и, когда министр повернулся, передразнил его жест с пальцем. – А вы как? Они вот, кстати, просили крюшону вместо чая. После балета праздновать же будем, провожать постановку в добрый путь, на дорожку сидеть, так сказать. Так что, может, и для вас что подготовить особенное?

Взгляд Корчагина чуть оживился, потеплел, хотя он всячески старался это скрыть. Что-что, а щедрость, предупредительное отношение и обстоятельный подход к кутежу он ценил.

– Да-а, Граев крюшонов любитель! – Корчагин даже снял очки. Без них взгляд остался все таким же острым, любопытным, но еще подобрел. – А что, в какой ложе накрываете?

– В той, что на Царевой! – Ив возликовал. Он и не ждал такого быстрого успеха.

Министр снова потер подбородок.

– Эх. Ну… мне тогда трюфелей!

– Шоколадных или которые грибы? – Ив проявил еще немного предупредительности.

– Хм. Да можно и то и другое. И с коньяком.

Так, заручившись корчагинской благосклонностью, Ив с верным ветром промчался еще по нескольким проспектам и улицам, по десятку балконов. Одно «да» у него было, так что министра тяжелой промышленности Граева он пригласил от имени Корчагина, министра юстиции Апостолова – от лиц их обоих, министра путей сообщения Уткина – снова от имени Корчагина. В каждом доме он оставлял по любезной записке и по миниатюрной сувенирной картине, где красовались либо озеро с лебедями, либо старый замок, любо дивная ночная аллея, в общем, что-нибудь в духе постановки. Этой идейкой Ив страшно гордился: изящно, благородно, забыть такое приглашение будет трудно. И память останется.

Что скрывать, такие визиты, даже на спине ветра, слегка утомляли. А кто-нибудь гордый – в Ложе такие водились – вообще назвал бы это времяпрепровождение колко, беспощадно: «обиванием порогов». Только нет, ничего подобного! Ив не пороги обивал, Ив летел за мечтой. Ну, точнее, за капризом, но капризы свои он тоже уважал и старался в жизнь воплощать. Итак, «Лебединое озеро» оценили настолько высоко, что его ждет Париж. Так когда, если не сейчас, собрать полную руку столичных козырей? Когда затащить всю эту чинно-благородную ватагу на закрывающую постановку? И так позади целый сезон равнодушия, жеманства, шепотков! Целый сезон всяких «Дела!», «Не люблю балет», «Уезжаю в Ниццу» и более прямых «Как бы вы, господин чародей, там не убили кого». Министры не понимали, чего себя лишают. Пусть наконец увидят, что такое истинное волшебство, и проникнутся. Иву это будет чертовски приятно как худруку, а еще ведь есть Алхимик! Алхимик точно заслужил пару похвал в таком духе. Нечестно, что пока хвалят его в основном за алмазный кошелек да за оружейно-металлургические делишки Измаила. Разве мало он собрал в столице достойных колдунов? Разве…

Еще мысль кольнула забытой в рукаве булавкой. Ив, как раз летевший над шумным Летним Садом, вздрогнул, попытался ее поймать. Шура… ну да, Шура, конечно. Вот бы и она стала для него самого очередным успехом, а для Алхимика – очередным поводом для гордости. По всем ведь меркам прекрасная барышня, непредсказуемая, многогранная, старательная! Робкая, но еще освоится. Главное, чтобы…

Главное, чтобы не сломалась. Коварные столицы ведь ломают многих. Но иные барышни приживаются тут и вполне счастливы.

Таких барышень Ив и углядел, когда ветер снес его вниз. Три прекрасных особы, имена которых, правда, помнились смутно – кажется, Танечка, Олечка и… и… Софья? – попивали горячий шоколад на открытой террасе ресторана, а у ног их весело плясали все те же ворохи золотых и рыжих листьев. Танечка была в платье благородного кофейного цвета, Олечка в розовом, а Софья – в голубом. Они блаженно щебетали и совсем разомлели, даже запищали взволнованно, когда рядом с ними, на спинку свободного стула эпатажно уселся Ив.

– Вы посмотрите! – воскликнул он. – И полудня нет, а кокотки уже на проспекте! Доброго утра, графини!

Они только захихикали пуще прежнего, стреляя в него взглядами.

– Гений Ив! – пропели хором, не хуже театральных актрис.

– Что? – Ив закинул ногу на ногу. – Банкиров караулите, пока они на работу спешат?

Софья, все хихикая, спряталась за веер, а вот Танечка спохватилась, важно задрала нос.

– Во-первых, Ив Баронович, не кокотки, а дамы!

– Кокотка тут вы! – поддакнула Олечка, прыская в чашку с шоколадом.

– А во-вторых, – обстоятельно продолжила Танечка, – вы бы туфли спустили на землю, а то как попугай на жердочке!

– О. – Ив демонстративно остался как был и щелкнул пальцами. К нему поспешил официант. – Эти туфли прямиком из гостиных министров! Угадайте, кого я сегодня жду на постановке?

Официант подошел, и Ив все-таки потребовал чаю, после чего принялся, загибая пальцы, называть важные имена. Коко… дамы, конечно же, ахали:

– Не может быть!

– Врете!

– Так и вы приходите! – предложил Ив, на что получил три укоризненных взгляда.

– Обижаете! Мы? Да мы ни одной постановки не пропустили и эту не пропустим!

– И все альбомы у нас уже в ваших цветочках, перышках…

– А вы в моем распишетесь наконец?

Ив слушал, улыбался, вглядывался в их цветущие лица и яркие – пусть и заурядные, – по последней моде сшитые наряды. У каждой шляпка со своим сортом цветов, у каждой веер со своим узором и кружевом, у каждой – на туфлях бантики и пряжки своей формы. Словно нарядные куколки, которых только что вытащили из подарочной коробки. И хотя каждая обладала своим нравом и черточками: Софья была вертушкой-хохотушкой, Танечка – равноправкой, а Олечка ей поддакивала и еще писала стихи, – для Ива, стоило завершиться очередной вот такой приятной беседе, их лица сливались в одно. То ли дело…

Мысли вернулись к Шуре. Подумалось: вряд ли она подружится, например, с кем-то из этих троих. Даже с Танечкой. Особенно с Танечкой, которая будет смотреть строго и требовать: «Держись-ка бодрее, дорогая». Вряд ли по сердцу Шуре будет подобная дружба, да и не похожа она на человека, который мечтает о стаде друзей, скорее наоборот, одиночка. А дружить, ну или хотя бы обрастать какими-никакими связями, в Петербурге необходимо, чтоб спорились твои дела. Хочешь – прыгай по балконам чиновников, хочешь – торгуй шубами из редких зверей, хочешь – разгуливай по плацам с чародейской пушкой наперевес или крутись, вертись, сверкай алмазными деньгами и мозгами. Что делать Шуре, которой с мертвыми, кажется, попроще, чем с живыми?

– Дамы, – осторожно заговорил Ив, подумав, что на самом деле такие вещи, ну, кто с кем мог бы подружиться, все же не угадаешь. И что дружба-недружба, но своих двигать – всегда дело нужное. – Кстати, вы заметили, как шикарно лежат сегодня мои волосы? Так вот, знаете, появилась в Петербурге, вот в парикмахерской, что возле «Зингера», одна мастерица…

* * *

Мастерица тем временем смертельно опаздывала – и ругала себя на чем свет стоит.

Сначала просто решила развеяться, погулять: уже поняла, что Невского не бывает много. Он многолик, меняется всякий раз, как взглянешь, – подкинет то новый занятный дом, то магазин, то хотя бы таинственное украшение на фасаде. Улица завораживала и пугала одновременно еще и тем, как пульсировала на ней жизнь. Шаги десятков ног, цокот лошадиных копыт, женский смех, озабоченные мужские перепалки, свист ветра, который будто дразнил, подгонял, вихрил невесть откуда принесенную листву – и тут же бросал вверх. Хотела бы Шурочка ухватить его за руку и с ним пробежаться, увидеть все сразу. Или вовсе оседлать, как дракона.

Сейчас ветер тоже бы ей пригодился, но увы. Оставалось только мчаться, расталкивая и распугивая всех на пути. Что-то подгоняло, не только раскаяние – опять, опять прогуливает! – но и тревога. Будто еще капелька нерасторопности – и пропало, пропало, пропало все!

Алхимик пока устроил Шурочку в парикмахерскую – чтобы, по его словам, «не зарывала хотя бы один талант в землю». Непонятно, это он пошутил тонкую шутку или случайно споткнулся о языковую игру, но Шурочка в любом случае не обиделась. Правда ведь – волосы она завивает хорошо. И в первые дня два даже более-менее добросовестно старалась проводить на рабочем месте хотя бы часа по три. Вот только… завивать волосы к ней особо не шли. Стоило очередному посетителю переступить порог, и он, как правило, спешил к знакомому мастеру. А вот на Шурочку смотрели с неприкрытой опаской, скорее отводили глаза. Прослышали, что некромантка? Опасались любых чародейских рук? Или просто сторонились чужой девчонки в странном мундире, не то военном, не то цирковом, не то театральном? Так или иначе, уже к концу второго дня Шурочкин запал потух, и она начала прогуливать все злостнее. Собиралась прогулять и сегодня, но будто кто-то вдруг клюнул сзади.

Кто бы это ни был, чутьем он обладал. Стоило влететь в салон, и Шурочка наткнулась сразу на пять или шесть укоризненных взглядов других мастеров и еще на один – усталый, чуть насмешливый. В кресле у отведенного ей трюмо удобно устроился господин Алхимик. И, судя по тому, как скучающе подпирал кулаком подбородок, ждал уже довольно долго.

– Отлыниваем, да? – вяло улыбнулся он. Казалось, в эти мешки под глазами могла бы уместиться вся ирония мира.

– А?! – Шурочка обмерла, но справилась с собой быстро. Подлетела, захлопотала вокруг, ища щипцы, гребни, шпильки, флаконы со всякими эликсирами и укрывную ткань для плеч. – Ой!

– Надеюсь, тебе стыдно, – зевнув, изрек он, но брюзжать, похоже, не собирался.

– Очень, – заверила она, проглотив, правда, интересный факт: «Вы мой всего-то шестой клиент. За неделю. И последний, возможно», и принялась за работу.

У Алхимика оказались тонкие, ломкие волосы и очень, очень много седины, да по сути одна седина. Руки Шурочки предательски подрагивали, перед каждым движением она молилась: как бы чего не дернуть, не выдрать, не пересушить. Если такого большого начальника оставить лысым, точно ведь несдобровать. Насчет чего там Ив предупреждал? Что роскошными щипцами все волосы сжечь можно? Ух, вроде здесь оборудование подороже и всяких «живительных», «увлажняющих», «фиксирующих» и прочих масел, тоников, эликсиров достаточно.

– Ну зато, – снова заговорил Алхимик, отвлекая ее от паники, – теперь, из сплетен, я выяснил, что Ив зазывает сегодня на балет министров. Зачем? Я надеялся, они-то не обратят внимания, от греха подальше… – Скорее всего, он, как и принято в разного рода цирюльнях, врачебных кабинетах и исповедальнях, говорил скорее сам с собой. Так что Шурочка только угукала раз в несколько слов. – Уже морально приготовился к тому, что министры меня завтра вые… – он прокашлялся, – выедят с потрохами, скажем так.

Шурочка не удержалась и тихонько прыснула, закручивая особенно лихой локон. Смешной он все-таки, господин Алхимик. Строгий, да, и себе на уме уж точно, но смешной. И понятно, чем он Иву так нравится, что не сходит с языка: «Алхимик то, Алхимик се…»

– О, кстати, – кажется, она услышала слабый смешок, – Ив в бешенстве, куда я тебя поставил работать.

Шурочка замерла, чуть не выронив щипцы. Так они успели это обсудить?

– Что? Почему?

На этот раз господин Алхимик вздохнул и помедлил с ответом.

– Возможно, считает, что ты достойна большего. А возможно, просто недоволен, что образ твой, костюм такой работе не соответствует.

Шурочка так и представила Ива, крутящего в пальцах любимую трубку и фыркающего: «Ну и бред ты устроил, дружище». А потом вдруг почувствовала, как краска приливает к шее, к щекам, и посмотрела сквозь отражение Алхимику в спокойные холодные глаза. «Понарошку». Разве сама она украдкой не думала так о подаренной работе? А могла бы и благодарнее быть, особенно учитывая, что никакой «настоящей» альтернативы пока не выдумала.

– Это из-за костюма. Уверена, – выдавила она.

Между ними повисло молчание: оба, похоже, ушли в свои мысли. О чем думал Алхимик, с его-то воспитанностью, Шурочка могла лишь гадать, но сама металась от замешательства к тревоге, к печали. Что если… все идет не так? Если она крупно ошиблась, возможно, прямо в день, когда ее представляли Ложе? Может, не стоило просто стоять на сцене и хлопать глазами; может, надо было что-то выкинуть? Пошутить все-таки очередную шутку, неловкую, ребяческую, одну из тех, что и привлекли Ива? Поднять пару десятков мышей под половицами, заставить сплясать чечетку? Да нет. Это выглядело бы просто жалко на фоне высокопарных речей об «истинном полководце». С другой стороны, сделай она хоть что-то, может, не было бы осадка, колющегося в сердце. «Ты достойна большего». Достойна? Да откуда Шурочке знать? А еще тоскливее становилось, когда вспоминалась мать. Ух, она бы высказалась. Да так, что даже Ив с Алхимиком бы растерялись. «Дочь мою? И вы серьезно думали, будто из нее толк выйдет в столице? Будто она вам – ровня? Мой вам совет: усылайте скорее назад. Пока хотя бы ничего не испортила».

Но матери нет. У Шурочки теперь своя жизнь.

– Все, отмучились, господин Алхимик, – наконец сказала она, придирчиво оглядев результат своих трудов в зеркале. Надо признать, постаралась: седины заблестели, локоны понабрали объема. В самый раз для театра. Осталось только подвязать лентой.

– Благодарю! – Хрусткие купюры, сразу несколько, намного больше, чем стоила завивка, легли в ладонь. Шурочка растерялась, едва не выронила их. – Что ты? Купи себе что-нибудь красивое.

Помедлив, деньги Шурочка все-таки убрала, но буквально тут же, стоило проводить господина Алхимика до дверей и пожелать самого хорошего вечера, на нее обрушился вал яростных змеиных шепотков со всех концов парикмахерской.

– Не колдует же!

– За что ей столько платить?

Другие мастера и мастерицы глядели злобно, даже о клиентах забыв. Клиенты тоже косились: наверное, приметили количество купюр и прикидывали, придется ли платить за прически столько же. Шурочка натянуто улыбнулась, помахала непонятно кому и опять попятилась к дверям на улицу. Хотелось зажать уши и начать петь какую-нибудь дурацкую песенку, лишь бы не слышать:

– Неужели Алхимика этого так просто обмануть?

– Ну или, может, у нее магия совсем ерундовая, что даже он не нашел, куда ее пристроить?

– Зачем вообще таких на службу притаскивать, столица-то не гуттаперчевая…

Определенно, хватит. Ее рабочий день на сегодня окончен. А если перестать себя грызть, если продолжить воспринимать эту самую работу как «понарошку», то и не будет так обидно.

Но обидно было. С обидой Шурочка и поплелась прочь по Невскому, то и дело в кого-то врезаясь. Толпа спешила, гомонила, пихалась, ворчала. Заработанные – честно ли? – деньги жгли карман, даже хотелось от них избавиться. Но ведь не бросать в Неву? И нищему не отдашь, никогда в таких больших городах не знаешь, какой нищий окажется богаче тебя. Так что Шурочка заставила себя собраться, опять натянула улыбку на губы и завертела головой. Магазины, магазины, магазины… А в них столько всего красивого: платья, бусы, сумки, шарфы, шляпки! Что бы купить, что бы…

…Взгляд нашел покупку мечты сам. На сердца потеплело. Главное, чтоб потом денег хватило на цветы.

* * *

Театр на Островского, шесть нежился в золотом закате. Солнце играло на его колоннах, скульптурах, густой зелени, окаймляющей двор. В ворота Шурочка вошла решительно, стараясь принять вид самой достойной дамы. Большой розовый, в виде крокодила, чемодан из крашеной кожи прекрасно дополнял ее гордый образ. Вот чего ей, кажется, не хватало всю жизнь!

Правда, сердце сжималось. И от волнения: впервые идет в такой большой знаменитый театр, и от легкой досады: денег после чемодана хватило только на жалкую розочку, и от благоговения: все-таки впервые она увидела знакомое имя на театральной афише. У нее и так-то друзей никогда не водилось, а уж чтобы друг был творческий, сочинял что-то или ставил спектакли… Еще на Невском, воровато осмотревшись, Шурочка украдкой сорвала одну кремовую афишку с именем Ива и спрятала под шляпу. На память.

В театральном холле и дальше – на лестницах, в буфете, в зимнем саду – ждали нарядные надушенные дамы и мужчины. Кто из них чародей, кто нет, Шурочка не понимала, но старалась здороваться со всеми, кто задерживал на ней взгляд. Робко спросила у билетера, где балкон для чародеев. Ей указали, и она поспешила наверх. Первый звонок как раз прозвенел.

– Добрый вечер, уважаемая Ложа! – воскликнула Шурочка, едва появившись в дверях. Общество собралось уже внушительное, здороваться с каждым было неудобно. – Как…

– Александра? – Статная дама в белом платье, с яркой красной лентой в белокурых волосах обернулась к ней. Имя кольнуло, как и удивленный взгляд поверх театрального бинокля. – А ты почему здесь? Ты же не по чародейству работаешь… считай, не чародейка.

– Не хами, – попытался одернуть ее худой сосед с пышными усами – возможно, супруг.

Шурочка молчала. Без подсказки она, возможно, и не поняла бы, что ей хамят. Зато теперь смутилась, растерялась. Что ответить? Огрызнуться? Вроде повода нет. Объяснить? Как, что? «Это пока»? «Это понарошку»? Так, наверное, нельзя. Еще начнут обсуждать, пойдет шум, Алхимик еще больше разочаруется, Ив расстроится, и оба решат, что «коллега» из Шурочки совсем плохая.

– А это что у тебя? – Пока она мялась, дама в белом опустила все такой же недоумевающий взгляд.

– Это? – Шурочка махнула злосчастной розой, что сжимала в левой руке. Опять стало стыдно и досадно за такое скромное подношение. – Это… Иву….

– Да нет, чучело! – Дама ткнула пальцем в сторону шикарного крокодильего чемодана.

– Господи, – пробасили из дальнего угла балкона. Знакомый рокочущий голос, к которому примешивался раздраженный лязг цепей. Шурочка повернулась и заметила Измаила, военного, кажется, чародея. Тот закатил глаза так, словно собирался вообще в ближайшее время избавиться от радужек и зрачков.

– А! – не придумав ничего лучше, чем затолкать панику поглубже, Шурочка махнула чемоданом, прижала его к груди. – Шикарный, да? Алхимик велел купить что-нибудь красивое…

И в этот миг, случайно опустив глаза, Шурочка запнулась. Между ножек кресла, в котором сидела дама, удобно спал большой настоящий крокодил. Видимо, питомец. Неудивительно, что при виде чемодана лицо у нее так вытянулось, а брови так сдвинулись. Это же все равно что прийти в гости к собачнику в шубке на собачьем меху.

– Ну, вкус есть не у всех, – бросила дама, наклонилась и ласково похлопала крокодила по голове. Тот открыл желтые пристальные глаза и тоже посмотрел на чемоданного собрата с презрением, даже зубы оскалил. – На таких провинциалках капиталы и сколачивают.

Слово «провинциалка» она процедила с таким отвращением, что Шурочка совсем сникла. Предпочла не отвечать, пробормотала: «Ну, хорошего балета…» и, вспоминая невольно посеревшую, притихшую Ирку и Ослиную Шкурку, поспешила забиться в угол балкона. К счастью, единственной свободное место было там. Но к сожалению, рядом с Измаилом, сверкавшим громоздкими металлическими эполетами.

«Ой, как мне здесь не рады». – Уныло думая об этом, Шурочка все же села. Чемодан прижимала к себе, с колен не спускала, чтобы не расстраивать даминого экзотического любимца. «Дыши, дыши, дыши… и рта не раскрывай!» – велела себе Шурочка, кусая подрагивающие губы. В конце концов, пришла она ради Ива и только ради Ива. А эти все ей никто.

– Ну, как тебе Петербург, Шура? – пророкотало рядом. Измаил тоже до нее снизошел.

Не отвечать было бы совсем глупо, ребячески, поэтому Шурочка как можно спокойнее пробормотала:

– Совсем другая жизнь, столько впечатлений… Шик, лоск, новые рельсы, на которые я не знаю, как перестраиваться, и не уверена, что смогу…

«Нормально работать там, куда отрядили? Стараться кому-то правда понравиться, быть милой? Или хотя бы изначально показать себя с правильной стороны?» – насмешливо принялась вопрошать в голове невидимая мать. Шурочка очень постаралась ее не слушать.

– Тоже не уверена? – Это, казалось, прозвучало без желчи. Не так снисходительно, как у дамы в белом. – А в парикмахерской как, твое? Это ты сама надоумила Алхимика?

«Как же, – опять заговорила невидимая мать, и тон ее загорчил ядом. – Просто схватила что попроще. Чтоб новому не учиться, чтоб не бояться совсем бездарью показаться, чтоб не хлопотно было… А в итоге? Сама еще и недовольна, манкируешь, хуже ребенка!»

– Я… – Шурочка посмотрела на Измаила. – Я, наверное… – Но под тяжелым взглядом слова сами сорвались с языка, точно не те, которые стоило бы произнести: – Ну, это ведь так! Понарошку пока! Я там часа два от силы провела за неделю! Зато господина Алхимика вон завила сегодня, хотя он для этого меня несколько часов прождал, ха-ха!

Судя по повисшей тишине, это нервное «ха-ха» прозвучало хуже самих слов: высокое, визгливое. И какое-то беспощадно четкое, невозможно было не услышать. Шурочка почувствовала: дама с крокодилом и ее сосед возмущенно уставились на нее. Но взгляд Измаила, вмиг растерявшего всю ленцу, был еще хуже: такой, словно Шурочка призналась в чьем-нибудь убийстве. Снова грозно звякнули цепи на эполетах. Измаил открыл рот, точно ему не хватило вдруг воздуха. Закрыл, но челюсти сжал так, что зубы скрипнули. Наконец ощерился и с хрустом сжал кулаки на коленях. Наблюдая эту короткую пантомиму, Шурочка даже испугалась, что ее начнут бить. Но то ли Измаил все-таки владел собой, то ли не привык обижать дам, то ли просто не хотел мараться.

– Даже так, – пробормотал он брезгливо. – Ну-ну! Жалко Алхимика: пригревает таких вот змей бестолковых на груди… а потом никакой благодарности. Спасибо, хоть не убытки. Ты, видно, ничего по-настоящему не можешь, да?

Дама в белом и сосед укоризненно шептались. И не они одни. Шурочке казалось, на нее смотрят все гости-чародеи – под задорную трель второго звонка.

– Но… но… это была очень хорошая завивка, и это тоже в каком-то смысле чародейство, разве нет?! – зачем-то пробормотала она, но Измаил не слушал.

– «Истинный полководец», черт подери, – пророкотал он, опять морщась. – С такими «полководцами» никакой войны не надо, все само развалится и разворуется. А Алхимик потом переживает, по голове получает за кумовство, седеет весь в три года, ты хоть видела, как…

Шурочка не выдержала, шатко поднялась.

– Видела, – пробормотала она глухо. Сама помнила, какими хрупкими были пряди, из которых будто кто-то выпил всю жизненную силу. – Но наверное, не надо меня так уж винить, да? Я тут недельку всего и действительно не сделала… не смогла… не могу… ничего особенного, ничего ужасного. А седым и усталым он уже был!

«Не из-за вас ли?»

Измаил рыкнул:

– Ах ты нахалка!

Крокодил под креслом белой дамы щелкнул зубами. Шурочка отшатнулась.

– Ох, позор. И гонора-то сколько! А ты лучше знаешь, попробуй доказать, что хотя бы достойна здесь остаться, Александра. – Дама снова подала голос, но смотрела уже не насмешливо, а равнодушно. Как на пустое место. – Правил у нас немного, если разобраться. И думаю, как и всем нам, Алхимик их тебе озвучил.

Не сбегать. Не устраивать локальных апокалипсисов. Трудиться на благо общества.

А ведь правда, Шурочка вот так просто взяла – и нарушила самое ерундовое, последнее правило. Даже здесь, в совершении ошибок, выбрала простой, непыльный путь, не требующий усилий. Как много это говорит о ней… Гадкое осознание ударило пощечиной. К глазам подступили слезы. Ничего больше не слыша, Шурочка вылетела с чародейского балкона.

Определенно, права находиться среди этих людей, таких собранных, преданных и правильных, она пока не заслужила. И уже не была уверена, что хочет.

* * *

Шурочка не помнила, как прибежала за кулисы, как услышала бодрый мелодичный голос:

– Ах, ну перестаньте, рано дарить мне цветы! Выкиньте лучше на сцену на поклоне!

До начала оставалась минута-две, не больше. Ив стоял в широком золотистом луче чародейской лампы, на волосах и рубашке его плясали блики, а к груди он прижимал огромную охапку цветов. Видно, не один гость уже заскочил сюда. На фоне этого богатства жалкая розочка, которую Шурочка упрямо сжимала в руке, выглядела издевательством. Впрочем, как и все вокруг.

– О, Шура, привет, ты пришла! – Ив повернулся на звук ее шагов. – Ты как?

Она постаралась держаться в густой тени запасных декораций и еще каких-то громоздких угловатых предметов, в сумраке казавшихся печальными чудовищами. Лишь бы не испортить все еще и тут. Лишь бы не растревожить своим зареванным лицом Ива, которому и так предстоит переживать за труппу все следующие часы.

– Х-хорошо, – пролепетала она, останавливаясь на границе теплого светового пятна.

Думая о том, какая пропасть на самом деле разделяет эти два мира.

– Как там работа? – Ив улыбнулся обезоруживающе, широко и махнул букетом. – Я поначалу о-очень злился! – Он сделал страшные глаза. – Но потом… потом вот себя одернул. Кто я, чтоб за тебя решать? У тебя и правда талант к завивке, и если работа нравится, я буду рад найти тебе соответствующий наряд! Если не колдуешь – необязательно и выглядеть обскурно… думаю, какое-нибудь парижское платьице будет тоже вполне к лицу!

Шурочка молчала, все силы тратя на одно – устоять на ногах. И заглушить голос матери, шептавший: «Никто не должен носиться с тобой как с писаной торбой!» А Ив… Ив носился. Искренне, с энтузиазмом, с теплой готовностью принять Шурочку любой. За что такая щедрость? За что ослепительный свет, который он, словно зеркало, отражал во все стороны? Или все проще? Все проще, и он всего лишь, как мать в детстве, терпит, ожидая от Шурочки каких-то великих свершений? Это ведь он назвал ее «истинным полководцем». Он накинул этот тяжелый плащ ей на плечи. Он… а она теперь завивку делает. Нет! Даже ее делает мало! И не понимает, чего от нее ждут. Так может, лучше сразу сказать то, что не сказала вовремя матери: «Нет, нет, не надейся, я не изменюсь, я не гожусь ни на что, кроме шуток и завивки, ни то, ни то ничего тебе не принесет, так брось меня, брось уже, отстань!»?

– Шур, – мягко позвал Ив и коснулся ее пальцев с розой. Уже звенел третий звонок, а где-то сзади смущенно топтался балетмейстер. – Мне пора… а ты иди спектакль смотреть. А после – гудим и кутим! И поболтаем! Ладно?

– Ладно, – шепнула она и отдала цветок. Ив прижал его к груди вместе с остальным букетом.

– Спасибо. Очень жду твоего мнения.

И скрылся за кулисами.

Убегая прочь, не зная, где спрятаться, мечась по театру в каком-то безумии, Шурочка промчалась мимо уединенного балкончика на две персоны, откуда услышала знакомые голоса.

– Думаю, все плохо закончится, – сказал Алхимик.

– Возможно, очень плохо, – отозвалась Лебедушка.

Кажется, звякнула о блюдце чашка. Шурочка замерла. Кончилось дыхание, задрожали ноги.

– Если будет очень, можно ты сходишь на ковер за меня? – Алхимик невесело засмеялся. – Скажем, что я чумной.

– Да, конечно, – абсолютно серьезно заверила Лебедушка. – А если будет катастрофа?

– Тогда давай пойдем вместе? Может, при тебе они постесняются меня бить в лицо.

И опять зазвенел в Шурочкиных ушах алмазный смех, подхваченный другим, бодрым, так не вяжущимся с угрюмой сединой и огромными мешками под глазами. И снова подумалось про этих двоих, так легко готовящихся к огромным неприятностям и улыбающихся им в лицо: «Вот это алмазная любовь». Вот это люди на своем месте. И у них всегда есть опора в виде друг друга.

А она? Она Ива-то хоть поддержала с этим жалким цветком и вымученной улыбкой?

Шурочка снова побежала прочь, вылетела из коридора и уже на застланных ковром театральных ступеньках, в темноте между двух пролетов, горько разрыдалась.

На далекой сцене заиграл увертюру симфонический оркестр.