Первыми сюда пришли монахи, построившие свой монастырь на скалистом мысу, над сонными полынно-зелёными водами залива. Они терпеливо перетаскивали каменные глыбы, и над природным основанием вырастала высокая площадка. Затем на ней появились монастырские постройки и маленький храм, и звон колоколов поплыл над бухтой, перекликаясь с перезвоном церквей в Городе и Цитадели. Монахи поднялись по крутым склонам, и мотыги в их мозолистых руках врезались в нетронутую землю, среди камней и вековых сосен. Год за годом они упрямо преображали неподатливые подножья гор, превращая их в сады, виноградники и полоски огородов.

Это они замостили камнем дорогу от Города до обители, и дальше вдоль берега, к посёлку корабелов, где на верфях никогда не смолкал гул человеческих голосов и перестук топоров. Ручей, когда-то сбегавший по склону прямо к воротам обители, стараниями монахов наполнял теперь большую каменную чашу, и на вбитом в камень железном колышке рядом с ней была подвешена оловянная кружка с изображением Святого Матфея – чтобы всякий путник, утомлённый дорогой и летним зноем, всегда мог выпить холодной чистой воды.

Сменялись века, и причудливые повороты истории наложили свой отпечаток на обитель. Сады и виноградники вновь скрылись под пологом соснового леса, в пустых проёмах монастырских построек гулял ветер, а в нишах от балок гнездились птицы. Храм, возведённый монахами, спустя два или три столетия рухнул под натиском зимних бурь и особенно сильного землетрясения, так что теперь над каменистым мысом возвышалась лишь одинокая заброшенная колокольня, давно потерявшая голос.

Тогда на то же самое место пришли солдаты, и в свою очередь принялись за дело. Они тоже перетаскивали каменные глыбы, вырубали цепкий кустарник на прежнем монастырском дворе, разбирали завалы. Высокая площадка на мысу стала ещё выше и шире, край её опоясали толстые стены бастиона, грозно смотревшие на залив жерлами пушек. Пять приземистых башенок – три со стороны воды и две со стороны суши – бдительно охраняли подступы к Городу, а на колокольне, превращённой в полковую часовню, день и ночь дежурила зоркая стража.

Бастион не раз и не два встречал неприятеля, подступавшего к Городу. Со временем его стены густо испещрили трещины и сколы от попавших ядер, в каменной кладке засели сотни мушкетных пуль, и даже старый, покрытый патиной набатный колокол, носил на себе несколько шрамов. Никогда враг не ступал на камни двора Святого Матфея, никому из тех, чьи паруса появлялись у входа в залив, не удалось сорвать со шпиля колокольни гордое знамя. Но то, что не смогли люди, осуществило непобедимое время – и бастион ушёл, как ушёл бывший до него монастырь.

Пушки в бойницах сменились новыми птичьими гнездами, при очередном землетрясении обрушились в залив уставшие от многовековой службы башенки. Сигнальный колокол перенесли в церковь Цитадели, двойные ворота, перегораживавшие единственную дорогу со стороны суши, стояли теперь распахнутыми настежь, их толстые доски постепенно превращались в древесную труху, а гранёные шляпки кованых гвоздей терпеливо точила ржавчина.

Город меж тем шагнул за пределы своих прежних стен, и по склонам окрестных гор стали расселяться люди. Они нашли одичавшие инжирные деревья и цеплявшийся за сосны виноград, отремонтировали каменные стенки, удерживавшие когда-то террасы монастырских огородов. Камни бастиона пошли на строительство домов и коровников, мельниц и сараев. Нетронутой осталась лишь колокольня, пережившая все войны и бури – спустя с полвека после того, как последние укрепления были разобраны, богатый купец и кораблестроитель построил возле неё для родной деревеньки новую церковь Святого Матфея. И над каменной чашей у ворот в церковный двор, где закручивался маленьким водоворотом резвый горный ручей, снова появилась оловянная кружка.

* * *

– Янычары! Открыть огонь!

Град мелких камушков обрушился с крепостной стены в лениво текущую у её подножия реку. Стая уток с негодующими вскриками поднялась в воздух и, обогнув угловую башню, опустилась в затянутый ряской крепостной ров, отгороженный от основного русла изрядно заржавевшими воротами шлюза. Камушки ушли на дно, и в прозрачной речной воде было видно, как к ним устремились большие толстые карпы.

Позади мальчишек раздалось насмешливое фырканье. Воины с удивлением обернулись. Компания девочек, примерно их возраста, стояла на верхней площадке каменной лестницы, спускавшейся от парапета в узкий проулок между двумя домами.

– Тебе что-то не нравится? – с прищуром поинтересовался тот, кто отдавал приказы.

– И кто же вы сегодня?

– Я – капитан Вук, а это – мои храбрые моряки! Мы ночью сожгли десять вражеских галер, убили сотню их воинов, и вернулись в крепость с трофеями и славой! А теперь мы отражаем приступ янычар, которые…

– Так это вы пустили по течению плотик и подожгли его? Ох и влетит вам, если дядька Душан прознает! Он эти доски приготовил на клетки для кроликов. Я сама слышала, как он жаловался папе этим утром.

Мальчишки хмуро переглянулись. Самый маленький из компании, Велько, сурово насупил брови, и потёр грязным кулачком нос:

– Не знаем ни про какие доски. И вообще, женщинам не положено быть на стене во время штурма!

Девочка так посмотрела на него, что Велько даже отступил на шаг.

– Ну-ка, напомни мне, где была Ясмина, когда Вук сражался? Или, может, ты не слышал про Биляну, командовавшую собственной галерой?

– Ты-то не Ясмина! – язвительно заметил их предводитель.

– Ну так и ты не Вук!

В глазах мальчишки вспыхнула ярость, он с силой стиснул палку, изображавшую верное ружье капитана Вука… Но ни один воин не ударит женщину, если только не хочет обречь себя на вечное бесчестье и позор. Милица знала это не хуже Янко, и, может, потому ещё так нахально усмехалась, глядя на него.

– Ладно… Хочешь быть Ясминой? Тогда спор.

– Тоже мне, напугал. На что?

– Ни на что, – Янко поднял руку вверх, и все собравшиеся, проследив за его пальцем, замерли, рассматривая флаг на главной башне Цитадели. – Я влезу наверх и напишу на флагштоке своё имя. Сделаешь то же самое – и мы никогда больше не будем прогонять вас со стены. Не сделаешь – больше вы сюда не приходите, и в наши дела не лезете.

Решимость Милицы, казалось, поколебалась. Она несколько секунд молча вглядывалась в знамя, обвисшее в безветренном палящем зное разгорающегося дня. Потом снова повернулась к Янко:

– Сделаю. И за мной второе испытание. Так будет честно.

– По рукам.

* * *

Когда-то в Цитадель вели две удобные, хорошо вымощенные дороги; одна начиналась возле Речных ворот, другая – возле Рыночных. Примерно на половине пути, миновав первый ряд укреплений, они соединялись, и дальше уже серпантин, всё чаще переходящий из мощёного наката в многоступенчатые лестницы, карабкался к воротам Цитадели. В последнюю войну эта старинная твердыня ещё служила складом военного имущества и местом расположения батареи лёгких орудий, но с тех пор прошли десятилетия. Заброшенная, предоставленная самой себе, Цитадель медленно разрушалась под ветрами и дождями, время от времени вздрагивая в мелкой зыби очередного землетрясения. Давно уже местные жители растащили из крепости деревянные балки, доски и уцелевшую черепицу, сняли колокола с маленькой церкви, стоявшей в главном дворе Цитадели, и с часовенки, отмечавшей встречу двух дорог на половине подъёма. Даже таблички «Опасно! Не входить!», подвешенные в арках Речных и Рыночных ворот, успели основательно проржаветь, так что надписи на них едва читались.

Мальчишки и девчонки мышами проскользнули в крохотный садик заброшенного дома, почти у самых Речных ворот. Снизу, из переулка, заросший и одичалый сад представлялся сплошной зелёной стеной, а сверху его прикрывали ветви старой оливы. Флагшток отсюда виден не был, но к нему всё равно должны были идти только Янко и Милица – двоим им было легче не попасться на глаза городским стражникам.

От времени створки ворот изрядно покоробились и просели, так что плотно закрыть их было уже невозможно. Поперёк остававшейся щели по распоряжению мэра подвесили толстую цепь с тяжёлым амбарным замком, но такая преграда могла бы остановить разве что крупного и неповоротливого взрослого. Две щуплые загорелые фигурки, почти одинаковые ростом, осторожно выбрались из руин и, убедившись, что в переулке никого нет, быстро проскочили под заржавевшей цепью.

Путь наверх, начавшийся было резво и со взаимными подколками, быстро превратился в сосредоточенное пыхтенье и молчаливое упорное карабканье. Большая часть дороги со стороны города была укрыта крепостной стеной с бойницами, надёжно скрывавшей поднимающихся в Цитадель детей. Местами древние каменные плиты так сильно разошлись, что дожди вымыли между ними настоящие овражки, которые приходилось перепрыгивать. Местами путь почти целиком перекрывали осыпавшиеся сверху камни, и тогда двое спорщиков карабкались через насыпи, стараясь как можно скорее вновь оказаться под прикрытием стены. К тому же только здесь, у самых бойниц, ещё оставалась узкая полоска тени, но и она быстро таяла – когда Милица и Янко вышли на площадку у часовни, солнце уже было совсем высоко, и щедро проливало на землю волны жара.

Две могучие сосны, словно караульные обрамлявшие вход в часовню, наполняли воздух ароматом растопленной смолы, но тени почти не давали. Часовня же, к удивлению детей, оказалась надёжно заперта. Немного передохнув, они продолжили путь наверх, то и дело ловя себя на мысли, не закрыты ли так же ворота самой Цитадели. Далеко внизу под ними простирались черепичные крыши городских домиков, резко обрывавшиеся у самой кромки воды – отсюда она казалась покрытой множеством искр, которые постоянно перемещались, следуя за ритмом волн в заливе.

Цитадель оказалась не запертой. Стальные ворота – наследство последней войны – стояли распахнутыми, и стальной мост, сооружённый тогда же взамен старинного деревянного, недовольно загудел под шагами мальчика и девочки. Оказавшись в первом каменном коридоре, они, не сговариваясь, уселись напротив друг друга, привалившись к стенам и наслаждаясь прохладой. С одной стороны, за воротами, в знойном мареве виднелись горы на противоположной стороне залива, и где-то совсем далеко-далеко за ними – узкая полоска моря. С другой стороны, слепя глаза белизной своего камня, лежал двор Цитадели, утыканный по всему периметру полуразвалившимся постройками, похожими на неровные ряды обломанных зубов.

– Вот, – Янко пошарил вокруг себя и, подобрав кусочек камня, царапнул им на пробу по створке ворот. На ржавом железе остался отчётливый меловой след. Мальчик разломил мелок на две части, и протянул одну из них Милице. – Я лезу первый, потом ты. Имя нужно написать разборчиво, если вдруг кто-то захочет потом прийти и проверить, вправду ли мы здесь были. Флагшток стоит на площадке главной башни, но лестницу, которая туда вела, убрали после установки, так что придётся пройти по стене казармы.

– Откуда ты всё это знаешь? – с подозрением спросила девочка. Он пожал плечами:

– Отец разок брал меня с собой, когда они ставили флагшток. В последний день, когда уже повесили флаг и снимали лестницу.

– Это жульничество!

– Почему это?! – Янко от возмущения даже вскочил на ноги. – Я всего лишь знаю, как туда пройти. Но в прошлый раз я поднимался по лестнице, как и строители. Так что мы сейчас идём на равных!

Милица отвернулась, рассеянно вертя в пальцах свою половинку мелка. На мальчика она не смотрела.

– И я пойду первым, – добавил тот, словно этот аргумент всё решал. – Я же предложил это испытание – я и проверю, можно ли вообще пробраться к флагштоку.

– Ой как честно! – фыркнула она.

Раствор от времени местами выветрился и искрошился, так что некоторые камни в стене заметно шатались, когда он наступал на них ногой. Опаснее всего были два участка – в самом начале, где низенькая наружная стена то ли кладовой, то ли привратницкой, проходила над пропастью глубиной в пару сотен метров – и в конце, где нужно было перелезть со стены казармы на площадку главной башни, огороженную мощными зубцами парапета. Вместо пропасти здесь по обе стороны от стены открывался провал высотой в три этажа, на дне которого громоздились обломки камня, ржавые листы металла и искривлённые прутья арматуры, оставшиеся после стоявшей в Цитадели артиллерийской батареи.

Янко никогда не боялся высоты. Он уверенно и спокойно обошёл по сохранившимся обломкам стен почти весь двор, уцепился за край башенного парапета, подтянулся, и оказался на площадке с флагштоком. Толстый, как древесный ствол, выкрашенный чёрной краской и бугрящийся заклёпками, флагшток острой иглой возносился в небо. Ветерок, налетая, заставлял гудеть туго натянутые вдоль стального стержня стропы, но не в силах был развернуть огромное тяжёлое полотнище флага. Мальчик тщательно написал мелом на чёрной краске своё имя, выглянул из-за крепостного зубца, и весело помахал стоявшей внизу Милице. Девичья фигурка – как ему показалась, с неохотой – взобралась на стену привратницкой, и медленно, шажок за шажком, двинулась по пройденному Янко маршруту.

Что-то было не так. Он заподозрил это ещё тогда, когда девочка со скоростью улитки преодолевала начало пути, где справа от стены распахивалась страшная глубина пропасти. Немного быстрее Милица двинулась потом, когда идти приходилось по широкой стене каких-то построек – с одной стороны здесь было всего пару метров до пола второго этажа, с другой – метров пять-шесть до камней крепостного двора. Но вот она поднялась выше, перебралась на руины казармы, бывшие когда-то трёхэтажными – и снова этот улиточий темп, шажок за шажком.

Янко демонстративно зевнул и, прислонившись к камню, стал разглядывать старинную дорогу далеко внизу. Когда-то этот путь вёл от Города мимо Цитадели вглубь страны, и был настолько крутым и неприступным, что ни одна повозка не могла преодолеть его. В те времена, когда храбрый капитан Вук и его моряки сражались с янычарами, по этой дороге – или скорее горной тропе – шагали караваны терпеливых осликов, нагруженных припасами. Со стороны бухты её тоже защищали укрепления, и каждый городской мальчишка знал имена этих бастионов – Бараний Лоб, Зубастый, Три Брата и…

Вскрик заставил его быстро обернуться. Милица, вцепившись в камень парапета побелевшими то ли от усилия, то ли от страха пальцами, повисла над стеной казармы. Как раз в тот момент, когда он повернулся к ней, девочка через плечо ещё раз взглянула вниз, в трёхэтажный провал – и, закричав ещё отчаянней, начала явственно сползать наружу.

Но Янко был уже рядом, и схватил обеими руками её руку:

– Ногами упрись! Стенка же почти под тобой, отталкивайся! Ну!

– Только не отпускай!

– Не отпущу, ещё чего. Давай, подтягивайся! Вот, почти. Давай же, ну!

* * *

Солнце начало спускаться по небосклону, когда в маленький садик заброшенного дома явились два привидения. С ног до головы перемазанные в мелу и пыли, со ссадинами на коленках и локтях, Янко и Милица предстали перед изумленными мальчишками и девчонками. На зазвучавшие возгласы и расспросы «капитан Вук» лишь устало поднял руку и, когда все затихли, коротко сказал:

– Написали. Кто хочет – может забраться и сам проверить.

Маленький Велько насупился и неуверенно посмотрел на девочку:

– Значит, теперь её испытание?

Милица, будто забывшая о заключенном пари, удивлённо открыла рот. Янко неуверенно передёрнул плечами, но ничего не сказал. Он медленно обвёл взглядом всю ватагу: мальчишечьи глаза, глядящие с гордостью за своего вожака, и девичьи – с вызовом и насмешкой, уверенные, что их предводительница не проиграет. Милица кивнула:

– Ну, нам это сейчас будет даже на пользу. Освежимся.

Мыс, на котором стояли руины бастиона и новая церковка Святого Матфея, по суше можно было пешком обогнуть минут за пятнадцать, но тот путь был куда короче, и там была удобная мощёная дорога, и приятная тень деревьев, смыкавших над ней свои кроны. Со стороны моря же всё было совсем иначе: под водой прятались обломки укреплений и бывшие здесь ещё до основания монастыря скалы. Рассказывали, что в последнюю войну с бастиона сорвалась и утонула в заливе танкетка, а ещё – что там, на дне, лежат несколько рыбацких лодок, заблудившихся в шторм, и оказавшихся на коварных камнях.

Испытание Милицы состояло в том, чтобы наперегонки проплыть вокруг мыса. Обычное дело для залива, на берегах которого из поколения в поколение жили моряки, корабелы, рыбаки, навигаторы и негоцианты. Многие дети здесь начинали плавать раньше, чем ходить, и Янко не был исключением – вот только никто, совсем никто, даже родители, не знал, что единственным страхом мальчика является страх глубины. Мысль о тёмной водной толще, под которой не видно дна, и даже ногами его не нащупать, приводила Янко в панический ужас, который он всегда старался тщательно скрыть. Даже гребя в лодке, он прямо-таки физически ощущал под собой морскую бездну, и если была такая возможность – всегда уклонялся от забав на воде.

Но вызов был брошен, и мальчишка знал, что отступить нельзя. Не может капитан Вук дрогнуть перед опасностью, иначе капитана навсегда сместят с его поста, да ещё вдобавок и задразнят. Никто и никогда не простит ему, если он проиграет – а тем более, если откажется от испытания.

Когда ватага спорщиков добралась до бастиона Святого Матфея, солнце успело ещё ниже скатиться к западному краю неба, и оставалось совсем немного до того момента, как на залив в долине между гор должен был опуститься бархатистый вечер. Вся ребятня в Городе во время летних каникул купалась в заливе, когда им вздумается, но при этом все, пришедшие сейчас на берег, прекрасно знали, что воды вокруг бастиона – запретное место. Здесь, случалось, гибли и взрослые купальщики, так что место давно приобрело зловещую славу. Говорили, будто души погибших на скалах моряков и солдат, которые когда-то сражались на стенах этого укрепления, не могут обрести покоя, а потому утягивают на дно тех, кто неосторожно рискнёт веселиться над их водной могилой.

Милица и Янко вошли в воду одновременно. После жаркого воздуха море оказалось приятно прохладным, мелкие пологие волны ласково коснулись ребят, смывая с кожи крепостную пыль. Чуть защипало ранки на руках и ногах – напоминание о долгом и непростом обратном пути с вершины Цитадели. Усталость будто отступила, тело стало лёгким, ступни ощущали приятную шероховатость окатанной морем мелкой гальки. Велько взобрался на огромный валун, дальше других камней выдавшийся из маленькой бухточки в море, стянул с себя футболку и, деловито развернув её, резко махнул, подавая сигнал к старту.

Янко кинулся в воду, старательно отгоняя от себя мысли о бездне, простирающейся где-то там, впереди. Пока они вбегали в накатывавшую волну, пока берег ещё ощущался под ногами своей надёжностью, справиться со страхом было нетрудно. Мальчишка быстро грёб, продвигаясь вперёд – он не был лучшим пловцом, но считал, что уж девчонку-то точно обгонит. Должен обогнать.

Милица, однако, не отставала. Если Янко врезался в воду всем телом, подняв тучу брызг и используя инерцию разгона для старта, то она нырнула в волны ловко, как выдра, и вынырнула на поверхность уже метрах в пяти от берега. Движения девочки были лёгкими и отточенными, по всему было видно, что вода – её стихия, и само испытание ей просто в удовольствие. Янко, краем глаза косясь на плывущую вровень с ним Милицу, хмуро подумал про себя, что она легко могла поспорить на то, чтобы переплыть залив – и, без сомнения, выиграла бы такой спор.

Бастион медленно поворачивался перед ними, показывая старые шрамы на каменных боках. Они двигались на юго-восток, и от противоположного берега залива уже начинали протягиваться по воде длинные чёрные тени гор. Последние отблески догорающего дня играли в вышине, над Цитаделью, выше Города и прибрежных деревенек, на поросшими соснами склонах – а здесь, под древними стенами Святого Матфея, зарождались ночные тени. И когда мальчик и девочка преодолели примерно половину пути, тени бросились к ним.

День закончился внезапно, словно кто-то щёлкнул выключателем и погасил солнечную лампочку. Небо в вышине ещё радовало глаз бледной, выгоревшей за день синевой, слегка подкрашенной розовым и золотым, но у берега уже наступили сумерки. В Городе, видневшемся дальше в глубине залива, замерцали звёздочки зажигающихся уличных фонарей – а те самые волны, что ещё недавно казались ленивыми и ласковыми, вдруг превратились в подкатывавшие сгустки тьмы.

Янко едва слышно охнул, и с кроля перешёл на медленный брасс. Страх хлынул по всем его жилкам, он вдруг явственно ощутил глубину моря под собой, из которой поднималось что-то ужасное – то ли раскрывающие пасти акулы, то ли призраки утопленников, то ли гигантский кальмар. Чтобы не закричать и не забарахтаться на воде, мальчишка прикрыл глаза, и последним усилием воли заставил себя продолжать плыть.

– Что с тобой?

Он приоткрыл один глаз и разглядел рядом с собой настороженное лицо Милицы. Янко и не заметил, что пока боролся со своими кошмарами, девочка успела обогнать его, но, похоже, она теперь тоже замедлилась, и они снова оказались наравне.

– Что с тобой? Ногу свело?

– Ага, – скривился «капитан Вук», радуясь вовремя подвернувшемуся оправданию. Девочка как-то задумчиво посмотрела на него, и продолжила плыть рядом, не отставая, но и не ускоряясь.

– До берега дотянешь?

– Постараюсь.

Янко вдруг понял, что говорила она очень тихо, так, чтобы зрители на берегу, даже если расслышали бы речь, не смогли разобрать сами слова. А ещё он с удивлением заметил, что они уже миновали самый дальний выступ мыса, и теперь до финиша оставалось меньше половины пути.

– Ты это, не жди… Я доберусь, порядок. Всё честно, твоя победа.

Милица вдруг фыркнула, как сегодня днём на крепостной стене:

– Ещё чего! Ты лучше скажи, если нужно помедленней.

В маленькой бухточке, примыкавшей к бастионному мысу со стороны Города, не было гальки – здесь для входа в воду когда-то соорудили бетонную лесенку с металлическими перилами. Только что под ногами ещё была бездонная бездна – и вдруг пальцы Янко ощутили поросшие водорослями ступеньки. Лесенка была неширокая, но для двоих детей на ней вполне хватало места, так что и вышли они из воды одновременно.

Все остальные уже ждали их на берегу. Велько даже забыл надеть свою футболку, и всё так же вертел её в руках, удивлённо глядя на мокрых с ног до головы пловцов. Милица, не дожидаясь вопросов, сказала:

– Ничья.

Янко молча кивнул.

Так на том куске городской стены, что протянулся вдоль реки, вместе с капитаном Вуком появилась Ясмина.

* * *

– Скажи честно – ты знал, что я боюсь высоты?

– Понятия не имел. Я просто рассчитывал, что девчонке не по плечу такой подъем. Думал, ты где-нибудь у часовни уже выдохнешься и сдашься. Я ведь сам, когда поднимался в крепость с отцом, несколько раз ныл и просился обратно, – парень усмехнулся и бросил в воду камушек. Тихо булькнуло, по глади вечернего залива пошла рябь мелких кругов. – А ты? Ты случайно решила плыть наперегонки?

– Ну нет! Я же отлично плаваю, и поэтому была уверена, что, как минимум, не дам тебе спуску. Правда, ты был «тёмной лошадкой» – я очень редко видела тебя плавающим, и не знала, насколько ты быстрый.

– А когда узнала, что не быстрый?

Девушка, державшая его под руку, попыталась ущипнуть парня за бок. Тот рассмеялся.

– Дело ведь было не в быстроте. Дело было в том, что ты держал меня там, наверху.

– Ой как честно!

Получив ощутимый тычок в бок, он приобнял её и прижал к себе.

– Если бы мы до этого не побывали в Цитадели, может быть, я бы и не поняла ничего. Но, наверное, пережитый страх был ещё очень свежим. Я просто вдруг почувствовала, что с тобой происходит то же самое – когда ты вдруг почти остановился.

– Так у меня же ногу свело.

Она насмешливо фыркнула.

– А то я не знаю, как бывает, когда сводит ногу!

Они уходили всё дальше от Города, залитого мягким светом вечерних фонарей. Позади на набережной шумели голоса туристов в ресторанах, доносилась из распахнутых дверей и с открытых террас разномастная музыка. Изредка по набережной с тихим шорохом пролетали автомобили, всякий раз сбрасывавшие ход на длинной плавной петле дороги, опоясавшей со стороны моря подножие бастиона Святого Матфея.

Они шли там же, где в своём общем детстве плыли над камнями разрушенных башен, над остовами затонувших судов и привидениями из морских глубин. Теперь всё это укрывали бетон и асфальт, и хотя море с неумолчным шорохом подкатывало почти к их ногам всё теми же тёмными пятнами ленивых пологих волн, от множества огней вдоль всего залива вода казалась наполненной весёлыми искорками.

Милица потянула его за руку к маленькой лесенке, поднимавшейся от дороги вверх, к церковному двору. Ажурная решётчатая калитка мягко повернулась на хорошо смазанных петлях. Две фигуры пересекли замощённое камнем пространство, нырнули под арку ворот, и остановились возле старинной каменной чаши, куда веками сбегал горный ручей.

– Значит, ты специально не стала меня обгонять? – Янко словно раздумывал над чем-то. Милица, подставлявшая ладони под холодную струйку воды, и жадно пившая, повернулась к нему и нахмурилась.

– Знаешь, я не верю, что капитан Вук никогда и ничего не боялся. Иначе он просто был бы идиотом. Каждый чего-нибудь боится, – она подняла руку, когда он попытался было что-то возразить, и парень промолчал. – Но я верю, что это был человек, который мог подавить свой страх и идти вперёд. И вести за собой других. А ещё я верю, что в легендах ни слова, ни даже полсловечка не появилось бы о Ясмине, если бы она вместо того, чтобы плыть с Вуком рядом, начала бы топить его, только чтобы выиграть какой-то дурацкий спор.

– Да уж… – тихо сказал Янко, и улыбнулся. – Ты всегда была мудрее меня. И смелее.

– Ну нет, – вдруг смутилась Милица. – Из нас двоих смелее всё-таки ты. Я бы вот ни за что не решилась первой признаться тебе в любви.

Оба рассмеялись, и в ответ им мягкий перезвон колоколов на Святом Матфее возвестил полночь.