Маленькая, затерявшаяся в переулках церковь Николы-на-Вражке когда-то была храмом отверженных, единственным, построенным в городе за казённый счет. Здесь отпевали и хоронили узников из тюрьмы, чья каменная громада нависала над бровкой соседнего холма – а время от времени и их сторожей. Сюда же доставляли тела умерших «напрасной» смертью – утопленников, безродных бродяг, не опознанных жертв уличного разбоя. Крохотное церковное кладбище занимало насыпной выступ крутого склона, снизу его поддерживали толстые стены из красного кирпича с мощными контрфорсами, а сверху укрывали узловатые ветви кряжистых каштанов.

Старожилы рассказывали, что однажды скрытый под землёй ручей промыл себе новое русло, вызвав оползень – и три или четыре метра кладки обвалились, засыпав битым кирпичом сады ниже по склону. А поверх кирпичной крошки и земляных комьев желтоватым потоком хлынули кости из ярусами располагавшихся друг над другом могил. Впрочем, если это и было, то очень давно, потому что никаких следов ремонта нынешняя стена не имела. Да и кладбище почти исчезло, уступив место церковному садику – только у самого храма, позади алтарной стены, сохранялись несколько надгробий из резного камня, со старинными ятями в потускневшей, но ещё местами читаемой вязи надписей.

Он любил бывать здесь. В маленькой церкви даже во время богослужений было немноголюдно, а в середине дня и вовсе никого, и одинокие шаги тихо шелестели под массивными сводами. Можно было с лёгкостью представить себе, как приходили сюда люди сто, двести, триста лет тому назад, когда сам город был ещё совсем юным. С чудом сохранившихся в круговерти истории икон, в большинстве своём старинных, времён закладки храма, смотрели на одинокую фигуру потемневшие лики с пронзительными, будто ни на секунду не упускающими человека из виду, глазами. «Бедняцкий» Никола и в лучшие свои времена не имел средств даже на доступное серебро, обходясь окладами из дешёвой латуни – это-то его и спасло: службы здесь продолжались даже тогда, когда в городе были закрыты все остальные храмы. Здесь же они впервые возобновились после долгих лет перерыва и забвения, и бывшие прихожане, такие же «бедняцкие» жители прилегающих переулков, понесли в храм сохранённую в лихолетье церковную утварь.

Он каждый раз медленно обходил притвор и среднюю часть храма, вдыхая запах воска и ладана, высохшего дерева и прохладного камня. Обязательно останавливался напротив алтаря и, запрокинув голову, вглядывался вверх, в теряющуюся во мраке вышину купола, кое-где прорезанную крохотными оконцами. В его детстве эту вышину всегда закрывали строительные леса, и казалось, что вся масса купола держится только благодаря ажурному переплетению их труб. Но однажды бесконечно затянувшаяся реставрация закончилась, труб осталось совсем мало, и сверху, с отмытых от штукатурки древних росписей, на прихожан глянули лики святых.

Перед входом в церковь, на стёртых тысячами ног каменных плитах паперти, Он напоследок останавливался, а затем шёл влево, вокруг храма, через низенький свод кованой калитки, по усыпанным гранитным щебнем дорожкам, петляющим между вросшими в землю могильными плитами. На дальнем краю бывшего кладбища, почти у самой стены, помещалось выполненное из чёрного мрамора, непонятно каким образом оказавшееся здесь, надгробие архиепископа, перед которым никогда не гас крохотный огонёк спрятанной за стеклом лампады. Рядом тянулся к небу самый старый каштан с необъятным стволом, а за ним, в крестовидных прорезях кирпичного забора, можно было увидеть теснящиеся по окрестным холмам сады и крыши домиков, далёкий мост с ползущими по нему жучками-автомобилями, широко раскинувшееся зеркало реки. Жизнь, нетерпеливая, современная, деловитая, кипела там, всего в двух шагах от бывшей слободы, а вокруг старой церкви время словно замерло навсегда в дремотном спокойствии.

* * *

Они знали друг друга лет пятнадцать, ещё первокурсниками познакомившись на одном из тематических форумов. Давным-давно не существовало того форума, сами форумы вышли из моды вместе с чатами и аськами, да и они уже не были прежними студентами с горящими глазами, которым казалось, что перед ними открыты любые пути, и сама жизнь только ждёт того, чтобы человек выбрал, по какой дороге ему будет интереснее идти. Дороги эти расходились и сходились вновь, они расставались на несколько месяцев, а то и лет, снова встречались, отмечая в глазах и словах друг друга крохотные чёрточки перемен, которые добавляло неумолимое время. Жизнь оказалась не такой приветливой и доброй, какой виделась когда-то, но всё же удивительно интересной, и при каждой новой встрече они взахлёб делились тем, что она успела им подарить – местами, книгами, музыкой, мыслями.

Такие посиделки нередко затягивались до глубокой ночи, а бывало, что и рассвет заставал их никак не заканчивающуюся беседу. Всякий раз за бессонные часы приходилось расплачиваться тяжёлой головой и шумом в ушах, похожим на далёкий гул прибоя – и всякий раз Он с нетерпением ждал встречи, ждал продолжения их остановившегося на полуслове разговора. Последний такой перерыв затянулся года на четыре, но ищущий да обрящет: через шапочных знакомых, через дальних приятелей, общих подписчиков и друзей чьих-то друзей Он снова отыскал Её. Это было весной, в середине апреля, и как всегда огоньки звёзд на небе успели поблекнуть, а затем и погаснуть, пока они обменивались накопившимися новостями. Теперь же мессенджер показывал статус «Не в сети», а на столе исходила тонкими струйками пара кружка крепкого чая.

Он с теплом перебирал нахлынувшие воспоминания, и в уголках губ пряталась едва наметившаяся улыбка. В который раз открылся загруженный файл, улыбка обозначилась чуть сильнее: весёлый, ироничный взгляд на фотографии был всё тем же, какой он помнил ещё по первой их встрече. Она в очередной раз сменила прическу – волосы стали короче, и вместо прежних ярких цветов теперь отливали каштановой медью, подчёркивая тёмно-карие глаза. Адрес тоже сменился – тут улыбка погасла, превратившись в досадливую гримасу: Он через месяц собирался в Петербург, а Она теперь снова жила в Москве, и хотя по чудесному совпадению тоже должна была ехать в северную столицу, даты их визитов расходились на каких-то три дня.

* * *

«Ты чего это придумала – болеть?»

«Да вот, сама удивляюсь»

«Ну как так-то, солнышко… Я только-только порадовался, что твоя поездка прошла без приключений. Ладно сам неудачно скатался, но хоть у тебя всё в порядке. И тут здрасте…»

«И не говори»

Первые несколько дней в больнице Он большую часть времени спал, выплывая из тяжёлого, муторного забытья только когда приходило время ставить капельницу, или приносили еду. Лишь после того, как вторая неделя перевалила за середину, болезнь начала понемногу отступать – и одновременно лето, будто впитав в себя горячечный жар, обрушилось на город одуряющей духотой. После фотографий из поезда и из Петербурга на Её страничке неожиданно появилось сначала фото электронного термометра с отметкой 38,3, а спустя ещё сутки – коротенькое видео с зеленовато-жёлтыми стенами одиночной палаты и клочком выцветшего на солнце летнего неба.

Июнь догорал в раскалённом мареве, а Он, как мог, подбадривал Её. Разговоры теперь крутились вокруг медицинских назначений, количества капельниц и уколов, процента поражения лёгких, который показала КТ. Заново прокручивая в голове последние дни, скрупулёзно восстанавливая в памяти момент, с которого началось собственное выздоровление, Он подробно пересказывал Ей ощущения и впечатления, не переставая обещать, что скоро обязательно станет легче, скоро всё наладится – и при этом сам начинал расхаживать по палате из угла в угол. То и дело Он принимался изображать подобие гимнастики, чтобы не приходилось объяснять соседям свою неспособность усидеть на месте. Угнетало разом всё: жара, бездействие и невозможность хоть как-то помочь Ей.

«Меня завтра вроде бы должны выписать»

«Здорово! А у меня температура всё не проходит»

«Держись, солнышко! Всё будет хорошо Зараза противная, факт, но ты под присмотром, лечение идет – всё наладится!»

«Скорей бы… Господи, мне так плохо никогда в жизни не было…»

* * *

Несколько голубей дремали на карнизе церковной колокольни, пользуясь скудным клочком тени, хотя и там до них дотягивался жар раскалившегося, несмотря на ранний утренний час, воздуха. Город, и без того всегда пустевший летом, теперь словно полностью вымер; только по петляющей улочке к Николе-на-Вражке медленно-медленно плелась одинокая фигура. Издалека по сгорбленным плечам и мелким неуверенным шажкам Его можно было бы с легкостью принять за старика, тем более что почти месяц в больнице забрал с собой пару десятков килограмм. Запущенная борода топорщилась во все стороны, глаза болезненно щурились, когда особенно яркие отблески солнца вдруг проскакивали в оконном стекле или на металле припаркованного автомобиля. У изгиба улочки, откуда открывался вид вниз, на набережную реки, Он остановился и долго стоял, опершись на кирпичный парапет опорной стены – отчасти потому, что всегда любил этот вид, отчасти же чтобы перевести дух. Прогулка, до болезни занявшая бы не более получаса, тянулась уже полтора.

Второй раз Он остановился у церковных ворот и медленно – исхудавшие после болезни руки совсем обессилели – перекрестился. Затем добрёл до церковной лавки, купил свечу и, осторожно спустившись с высокой ступеньки каменного порога, с трудом открыл тяжёлую створку двери. В лицо потянуло едва ощутимой, но всё же прохладой, вот только не было знакомых с детства запахов воска и ладана, высохшего дерева и прохладного камня. Впрочем, не было и пыльного запаха раскалённого асфальта, и испечённого в честь его возвращения пирога, и только что собранной в саду последней черешни. Мир потерял все свои ароматы, и без них поблек, как выцветшее на солнце летнее небо.

Прибиравшаяся в церкви старушка несколько раз прошла мимо, с некоторым подозрением разглядывая стоящего перед иконой человека. Он уже с полчаса вертел в пальцах свечу и, чуть склонив голову набок, почти не мигая, всматривался в написанный лик. Губы странного посетителя не шевелились, он не крестился, не целовал оклада – только стоял и смотрел, будто ведя в мыслях долгий и непростой разговор. Раз или два человек качнулся, но, упрямо переставляя затёкшие ноги, продолжал стоять, почти не меняя прежнюю позу. Старушка удалилась, вернулась, завозилась было в дальнем приделе, снова вышла, снова вернулась – и увидела, как человек поднёс фитилёк свечи к огоньку лампады в подсвечнике, а затем осторожно поставил зажжённую свечу. Минуло ещё с полчаса, и старушка совсем было хотела позвать продавщицу из церковной лавки, но тут фигура у иконы шевельнулась, перекрестилась и шаркающей походкой двинулась в среднюю часть храма.

От долгой неподвижности занемело всё тело, так что когда Он пошевелился, заныли не только затёкшие ноги, но и где-то между лопаток резким уколом пробилась жалоба сведённых судорогой мышц. Он побрёл по кругу, остановился напротив алтаря, потом запрокинул голову, вглядываясь в полумрак купола – а по спине, несмотря на каменную прохладу церкви, бежали тонкие струйки холодного пота. Скользя глазами по ликам на стенах и иконах, Он всё ещё будто продолжал свой безмолвный разговор, и молил, молил так, как никогда прежде, обращаясь к бесстрастно взирающим на него святым, и снова мыслями и взглядом возвращаясь к «своей» иконе. И раз за разом казалось, что сказано не то, не так, недостаточно; раз за разом Он убеждался, что, видимо, не найдено, не придумано ещё таких слов, чтобы в полной мере выразить тягостный, панический ужас, поднимавшийся откуда-то из самых глубин души: уже неделю Она была в реанимации.

Тяжёлая створка двери медленно приоткрылась, и в лицо тут же пахнуло жаром набирающего силу дня. Он, как всегда, повернул влево, и зашаркал к низенькой кованой калитке, к чёрному надгробию архиепископа с неугасающей лампадой, и старой кладбищенской стене, в крестовидных прорезях которой виднелся живущий своей жизнью город. Но ветви каштанов неподвижно замерли в раскалённом мареве над пожухлой травой и поникшими цветами, а прежнее дремотное спокойствие ушло, уступило зудящей тревоге. Он вернулся к воротам, ещё раз перекрестился, глядя на маленькую, выложенную мозаикой иконку над воротным порталом, и на колокольню справа от него, упирающуюся своим шпилем в выцветшее небо. Вдруг остро, как перед тем затёкшие от неподвижности плечи, кольнуло сердце, и словно из ниоткуда пришло ощущение, что слова его были услышаны. Но почти тут же замораживающий до кончиков пальцев озноб пробил измученное долгой болезнью тело, потому что следом, ясно и чётко, возникло осознание того, что в мольбе ему было отказано.

* * *

«Прости, что пишу тебе такие вещи с её аккаунта. Её больше нет».

Он не сразу понял, что судорожно грызёт ноготь указательного пальца, и что неведомая собеседница всё ещё ждёт его ответа. Торопясь, нервно дрожащими руками, то и дело не попадая по клавишам, Он быстро начал печатать строчку за строчкой. Потом разом стёр написанное, начал сначала, ещё раз стёр, и с каким-то отупением уставился на клавиатуру. Руки задрожали сильнее, к горлу подступил комок, монитор расплылся в неверном мерцании. Потом взгляд снова сфокусировался, и Он с трудом, одним пальцем, букву за буквой, вывел:

«Когда?»

«Вчера, в восемь утра»

Маленькая, затерявшаяся в переулках церковь Николы-на-Вражке когда-то была храмом отверженных, единственным, построенным в городе за казённый счет. Столетиями шли сюда люди, и тысячи ног их истёрли, сгладили каменные плиты паперти. Беззвучно или шёпотом возносились молитвы, теплились лампады и свечи, зарастало травой древнее кладбище, и всё глубже в землю уходили могильные плиты, стирая саму память о тех, кто был когда-то похоронен под ними.

Он любил бывать здесь.