Далеко от Города, в покрытых сосновыми лесами и космами тумана горах, берёт своё начало один из ручьёв. Он скачет с камня на камень, бежит, торопится, набирает силу и мощь, переливается маленькими, но шумными водопадами. Чуть выше горной деревушки, где на каменистом берегу стоит потемневшая от времени деревянная церковь с крутыми скатами тёсовой крыши, ручей превращается в небольшую, но резвую и всегда многоводную речушку. Здесь рождается её имя: Бистрица, и отсюда она продолжает свой путь дальше, к солнечным равнинам юга с их мягкими зимами, не знающими трескучих морозов и высоких сугробов. По дороге Бистрица собирает в себя меньшие реки, ширится, дно её уходит всё глубже – так что у старинного сонного городка, под щербатыми стенами заброшенного бастиона, река из-под двух приземистых каменных мостиков выкатывается прямо к пристани. Здесь время от времени причаливают рыбацкие лодки и купеческие барки, а с тех пор, как в мире наступил век пара, вверх по Бистрице начал курсировать и пыхтящий колёсный пароходик.

Выбравшись из последних холмов на простор, река замедляет свой бег, окончательно сменяя горную резвость и непоседливость на степенность и размеренность. Впрочем, течение всё равно остаётся достаточно быстрым, к тому же появляется коварный северо-западный ветер, налетающий словно из ниоткуда, и способный резким порывом легко опрокинуть даже крупное судно. Считалось, что лучшие из речных лоцманов и шкиперов рождаются именно здесь, среди многочисленных островов, островков и плавней на причудливо меняющей направление Бистрице.

В нижнем своём течении река, будто устав от салочек с рощами и оврагами, принимается течь строго по прямой, берега её вновь становятся холмистыми, и на них, подступая к самой воде, выстраиваются плечом к плечу деревеньки. В серо-стальные воды Бистрицы смотрит бесчисленное множество садов, и в конце лета ветви склоняются чуть не к самому потоку под тяжестью созревших плодов. Здесь выращивают в основном сливы, так что весной вся гладь реки превращается в сплошной ковёр из белых и нежно-розовых лепестков, осыпавшихся с цветущих деревьев. Течение увлекает их за собой, и цветы, распустившиеся под ласковым солнцем в столетиями не менявших свой уклад сёлах, через несколько дней оказываются под чередой мостов Города. Тут Бистрица ещё раз показывает, что она всё-таки рождена горной рекой: у Воробьиного острова её поток превращается в множество водоворотов и быстрин, сливаясь с водами могучего Зема. Бело-розовая пена сливовых цветов мелькает в последний раз в серо-стальных струях, и навсегда исчезает в тёмных, почти чёрных волнах, которые продолжают вечный путь к морю.

На высоком каменистом холме у места слияния двух рек тысячу лет тому назад была выстроена грозная крепость, а всего какую-то сотню лет назад один из её прежних посадов – раскинувшийся вдоль правого берега Бистрицы район Стари Барич – превратился в сердце Города. Сюда отправлялся торговец, задумавший открыть роскошный магазин доставляемых из-за моря товаров. Здесь состоятельный застройщик подыскивал место под доходный дом в только что вошедшем в моду стиле модерн. Стари Барич днём и ночью наполняли гул голосов и звуки музыки из многочисленных кафе и ресторанчиков, а на длинной набережной, бывшей одновременно и главной улицей всего района, никогда, казалось, не прекращалась погрузка и выгрузка, ведь до Города по Зему поднимались даже некоторые морские суда.

* * *

– …и мы в своём стремлении подражать соседям ровным счётом ничего нового не придумали. Это всё, знаете ли, типично.

– То есть?

– То есть если вы, друг мой, отправитесь в любую из столиц, имеющих хотя бы столетний возраст от момента основания, то непременно отыщите там целый ворох подобных же побасенок. Кое-где эти городские легенды даже печатают и продают по медяку за листок. Удивляюсь, как у нас ещё не попытались воплотить такую прибыльную идею.

– По-вашему, это плохо? – молодой человек отставил чашечку с недопитым кофе и, склонив голову, в какой-то растерянности смотрел теперь на собеседника. Тот нарочито медленно взял со стола свой стакан, покачал его в руке, заставив зашуршать положенные в напиток кубики льда, затем отпил глоток и долго его смаковал. Этот, второй, был старше, во всклокоченных волосах уже щедро пробилась седина, а вздёрнутые вверх брови с резкими острыми уголками придавали его сухощавому лицу какое-то демоническое выражение. Наконец, оставив в покое стакан, он с видом терпеливого воспитателя заговорил:

– Меня раздражает не сама идея, а то, что мы даже не пытаемся отыскать нечто своё. Зато с радостью копируем чужое, причём уверены, что заграничное априори лучше, умнее и вернее. Тот факт, к примеру, что под Цитаделью есть пещеры, которые выдолбили там наши с вами пращуры ещё во времена, когда ни о каких римлянах и слыхом не слыхивали, ровным счётом никого не заботит. Зато едва находится огрызок трубы от римского туалета – и мы готовы создать вокруг него целый музей. То же самое с вашими genius loci. У наших предков были собственные представления и собственные названия для подобных явлений и вещей, но мы берём латинское – потому что оно, видимо, лучше продаётся восторженным барышням, приезжающим на каникулы. А ваши приятели с Шеширской, эти вот нищие художники и поэты, готовы малевать за гроши каких-то мифических рыцарей и сочинять вирши про то, как «под сенью вод уснул дракон…». Тьфу.

Молодой человек поправил запонку и стряхнул с рукава невидимую пылинку, собираясь с мыслями:

– Знаете, но ведь, в конечном счёте, не важно, как именно называть. Вы же не станете отрицать, что у многих мест есть своя особая атмосфера, и что в таком случае дух места…

– Стану. Стол, – мужчина для весомости пристукнул по столешнице костяшками пальцев, – всегда стол, стоит ли он здесь, на Стари Барич, на Шеширской или на Михайлова. Стул – всегда стул. Ложась спать в кровать, вы будете спать и видеть сны, даже если эту кровать поставить на баржу и пустить по Зему. Человек ест, работает и вообще живёт в целом одинаково, что здесь, у нас, что где-нибудь за океаном. Разве что отличаются некоторые привычки, цены, да качество товаров, но это к вашей атмосфере не имеет ровным счётом никакого отношения. И продолжая рассуждать в том же духе, что, дескать, каждое место особенное, и что-то эдакое можно почувствовать, находясь только там и нигде более, мы с вами рискуем забраться в дебри, куда путь заказан всем, кроме душевнобольных.

– А вот Матьяш с вами не согласен…

– Так он как раз душевнобольной.

Молодой человек отрицательно завертел головой.

– Может быть, сейчас его и в самом деле принимают за помешанного, но ведь он начал рисовать своего genius loci ещё в то время, когда все с не меньшей уверенностью считали его вполне здравомыслящим и весьма перспективным художником.

– А теперь он шастает по Стари Баричу и малюет мелком на стенах своего чудика. Я вот, к примеру, даже не могу уразуметь, что это такое – то ли медведь, то ли заяц, то ли вообще просто белое пятно. Он уверяет, что этот дух-хранитель заботится о всех, кто сердцем и душою предан его месту. Вам не кажется, что такой genius loci очень напоминает страховую компанию?

Молодой человек печально улыбнулся:

– Вижу, здесь мы с вами не сойдёмся. Сменим тему? Вы собираетесь завтра на открытие моста?

– Конечно. Репортаж на первую полосу, а если техника и погода не подведут Марко – ещё и с прекрасными фотографиями…

* * *

Мост Святого Стефана был настоящим чудом – как тогда считали – инженерной мысли, и не удивительно, что местом для его строительства выбрали именно Стари Барич. Вантовая конструкция перекинулась с одного берега Бистрицы на другой, перекрыв почти три сотни метров её ширины единым пролётом. По мосту одновременно могли проехать в ряд четыре автомобиля, к тому же по краям были проложены рельсы под самый современный – как опять же тогда считали – вид общественного транспорта: электрический трамвай.

Открытие пришлось на начало мая, и Бистрицу покрывал плотный ковёр из лепестков сливы, словно сама природа позаботилась о том, чтобы украсить реку к торжественному дню. Люди начали собираться у моста ещё с раннего утра, а ближе к десяти часам – времени, на которое была назначена церемония – обе набережные уже заполнила шумная толпа. Двум собеседникам, накануне засидевшимся в ресторанчике на Стари Бариче, пришлось изрядно потолкаться, пробираясь ближе к помосту с трибуной, возведённому для почётных гостей.

По дороге журналист указал своему приятелю на одну из стен узенького переулочка, который уходил от реки к круче крепостного холма. Там на бурых кирпичах старательно была выведена мелом фигура, действительно напоминавшая то ли короткоухого зайца, то ли длинноухого медведя. Поверх белого пятна, обозначавшего тело существа, углём были тщательно прорисованы две короткие лапки – каждая только с тремя пальцами – и мордочка с маленьким кружком носа и огромными чёрными овалами глаз. Особое внимание мастер почему-то уделил двум вещам: глазам духа, которые выглядели совсем живыми – добрыми и слегка напуганными – и веточке с распустившимися розовыми цветами, будто только что сорванной с дерева и вложенной в правую лапку genius loci.

– Какой был талант, – заметил седой. – Ведь так вот выйдешь из кабачка, сунешься в переулок – и покажется, что со стены на тебя в самом деле кто-то смотрит.

Молодому человеку явно не хотелось возобновлять вчерашнюю дискуссию, но он всё же ответил:

– В конце концов, genius loci можно называть и того, кто является, в определённом смысле, хранителем места. Живого человека. Как сам старый Матьяш. Вы знаете, что когда он продал последние картины, то все деньги передал в сиротский приют на Жижковой?

– А мог бы продолжать писать и спонсировать десять приютов, не помешайся он на своей идее, – цинично парировал журналист.

Они уже были перед самым помостом. По знаку распорядителя оркестр заиграл что-то бравурное, на трибуне появился очень довольный собой мэр, и начал проникновенную речь о том, как новый мост будет полезен для Города. Чуть в стороне от помоста ждал своего выхода трамвайный вагончик, заполненный празднично одетыми людьми, и стояли бок о бок четыре тупорылых грузовичка, которые должны были продемонстрировать надёжность конструкции. Мэр закончил монолог, распорядитель вновь подал знак, двигатели заурчали, трамвай весело тренькнул, вся шеренга тронулась с места и, быстро набирая скорость, покатила к мосту.

Грузовики словно стремились перегнать лёгкий дощатый вагончик, но вожатый, видимо, в азарте, не желал уступать. Процессия преодолела подъездную часть, миновала опору правого берега, лихо вылетела на главный пролёт, и даже успела пронестись по нему с сотню метров, когда громкий хлопок перекрыл и звуки оркестра, и рокот моторов, и перезвон трамвая. Ближайший к вагончику автомобиль завилял, словно пьяный, и вдруг навалился на электрического соседа. Жалобно заскрежетал тормоз – вожатый в последний момент попытался остановить вагон и уйти из-под удара, но тяжёлый автомобиль по касательной всё же задел трамвай, и тот, ещё не до конца растеряв набранную скорость, сошёл с рельс.

От удара в парапет вся металлическая конструкция моста загудела, но устояла. Даже частокол металлических рёбер парапета выдержал, хоть некоторые из них и выгнулись наружу от навалившейся тяжести трамвая и грузовика. Выдержал удар и стальной каркас трамвая, треснула лишь обшивка на кабинке вожатого – но в тот миг, когда борт вагона ударился о парапет моста, из не застеклённого окна вылетело что-то маленькое, розовое, и с громким вскриком упало в реку.

– Ребёнок!

– Ребёнок в воде!

С обоих берегов на мост бежали люди, кто-то бросился к лодкам, привязанным вдоль набережной. Слышались вскрики, охи, ахи, возле трамвая в истерике билась в руках нескольких мужчин женщина, порывавшаяся прыгнуть с моста:

– Дочка! Доченька!!!

Барахтающийся розовый комочек – платьице девочки почти терялось в ковре плывущих по Бистрице цветов – показался уже ниже моста. Молодой приятель журналиста, как и другие, кинулся к лодкам, седой же замер, торопливо записывая в блокнот подробности разворачивавшейся на его глазах трагедии. Он уже видел, что отвязать лодки не успеют, и что быстрое течение утащит ребенка к Воробьиному острову раньше, чем подойдёт паровой спасательный катер.

Толпа единодушно ахнула. Седой поднял взгляд от покрытых быстрыми каракулями страниц и замер с карандашом в руке. Примерно посередине между мостом и островом, так, чтобы не попасть в быстрины и водовороты, держались против течения на реке несколько рыбацких лодок. В каждой из них сидело трое – крепкие, кряжистые фигуры, косматые из-за своих вечных барашковых жилетов и двурогих барашковых шапок. Рыбаки, чья деревушка веками жила на дальней оконечности Воробьиного острова, как и другие жители Города, хотели увидеть открытие моста – и в немалой степени чтобы убедиться, что «чудо инженерной мысли» не нанесёт вреда их промыслу. Теперь же с одной из лодок с громким всплеском бросился в воду человек и, борясь с течением, широкими гребками поплыл ко всё ещё барахтающейся девочке.

Над Бистрицей повисла мёртвая тишина. Тысячи глаз напряжённо следили, как рыбак, сам словно превратившись в сильного речного сома, быстро приближается к малышке. В какой-то момент ребёнок ушёл под воду, и многоголосый полувыдох-полустон прокатился от берега к берегу. Но тут же нырнул и рыбак. Прошло несколько долгих мгновений – и косматая фигура снова появилась на поверхности, прижимая к себе розовый комочек. Один из оставшихся в лодке уже тянул привязанную к поясу спасателя веревку, второй яростно грёб, удерживая судёнышко на течении.

Рыбак добрался до низкого борта, передал наверх девочку и тяжело перевалился в лодку сам. Толпа всё ещё безмолвствовала, но когда с берега увидели, как ребёнок шевельнулся, закашлялся, а затем заплакал, ещё толком не понимая, что с ним произошло – над Бистрицей взорвался шквал радостных криков.

Журналист протолкался через толпу, хлынувшую к каменным ступеням набережной, куда должна была причалить лодка. Двое мужчин с загорелыми, выдубленными на солнце лицами, заросшими до самых глаз густыми бородами, выгребали против течения последние метры. А на носу, крепко удерживая всё ещё плачущую девочку в промокшем насквозь розовом платьице, сидел третий – юноша, почти мальчик, такой же смуглый, но безбородый, с усталым лицом, но сияющими от счастья большими тёмными глазами. Мохнатая его двурогая шапка и длинный жилет из бараньей шкуры были сплошь залеплены мокрыми лепестками сливы, так что вся фигура походила теперь то ли на бело-розовое облако, то ли на привидение.

* * *

– Какой был талант, – с ноткой презрения заметил невысокий полный мужчина. Голос его звучал глухо: после прошедшего дождя на усыпанных опавшими листьями улочках Стари Барича было холодно и сыро, к тому же с Бистрицы временами долетал пронизывающий северо-западный ветер. Он подхватывал промокшую листву, кидал её в лица прохожих, или сбрасывал в свинцово-серые речные воды, и бурые, алые, золотые пятнышки исчезали в водоворотах у Воробьиного острова.

– Почему был? – вежливо поинтересовался молодой человек. В отличие от своего спутника, он, казалось, был доволен погодой, и то и дело с наслаждением вдыхал терпкие запахи осени.

– Потому что бросить место в «Седмице», чтобы торговать на улице сомнительными брошюрками – это означает загубить свой талант. Такие репортажи! А теперь? Он ведь, пожалуй, нищенствует.

– Не хотите ли подойти, поздороваться?

– Увольте! – толстяк заозирался. – Спешу. Рад был видеть, но дела, дела. Всего вам!

Молодой человек, в глазах которого искрилась лёгкая насмешка, проводил взглядом торопливо удалявшуюся по набережной фигуру, а затем двинулся в противоположную сторону. На углу, в створе одного из переулков, который уходил от реки к круче крепостного холма, стоял возле маленького раскладного столика букинист. Время от времени он подносил ко рту руки в перчатках с отрезанными пальцами, и дышал на них, пытаясь согреть. На седые кудри была низко надвинута двурогая рыбацкая шапка из бараньей шкуры, поверх пальто торговец надел рыбацкий же жилет, подпоясав его обрывком толстой верёвки.

Заслышав шаги, мужчина поднял взгляд и, узнав приближавшегося, улыбнулся.

– Как сегодня? – поинтересовался молодой человек.

– Не жалуюсь, – букинист любовно тронул уголок одной из разложенных перед ним брошюрок. На всех книжках, изданных в мягких разноцветных обложках, шло титульное заглавие серии: «Genius Loci». В обоих словах буквы «i» представляли собой стилизованные цветущие веточки сливы.

– Есть что-то новенькое?

– А как же! – бывший журналист вытащил и подал приятелю брошюрку в оранжевой обложке. – Про вот этот самый переулочек, – он для наглядности ткнул большим пальцем себе за спину. – Матьяш уже читал, интересно, что вы скажете.

Молодой человек кивнул, бережно спрятал книжечку во внутренний карман пальто и положил на столик серебряную монету. Букинист сделал было протестующий жест, но приятель его остановил:

– Оставьте. Я ведь знаю, что вы почти всё отдаете приюту. На Жижковой?

Губы мужчины вновь тронула улыбка – благодарная и одновременно будто извиняющаяся.

– Нет. Этот опекает Матьяш. А мой – на Миленовой.