Самая первая колея, когда-то начинавшаяся от северных ворот крепости, может быть, и шла строго по прямой – но это было очень давно. Годы основательно искривили ту дорогу, десятки таких же появились со временем вокруг, на них выросли дома Старого Города – а прежние крепостные стены, напротив, ушли в землю и забылись, словно никогда не существовали на свете. Сами дома тоже время от времени исчезали в причудливо петляющем лабиринте улочек и переулков, в них надстраивали новые этажи, сносили и возводили перегородки, окна и двери, пристраивали боковые крылья. Первые этажи становились подвалами, подвалы – спрятанными под городом подземельями, и в этом нагромождении стен, двориков, проездных арок, балкончиков и мансард поколенья сменялись поколеньями в вечном беге времени.

Дом, стоявший на Младопанской улице, был таким же, как и прочие. Фасад его в прежние времена был отделан в технике сграффито – когда дом строили, она в очередной раз вошла в моду – но успел изрядно потрескаться и осыпаться. Одной стеной дом упирался в соседнее здание, более узкое и высокое, так что казалось, будто тощий приятель прислонился к низенькому и толстенькому. С другого бока дом подпирала массивная арка над дворовым проездом, переходившая в изрядно выкрошившуюся и потемневшую от времени стену из красного кирпича, которая тянулась до самого перекрёстка с Якубовской улицей. За стеной, скрытые разросшимися деревьями и диким виноградом, прятались давно заброшенный костёл Святого Вацлава и маленькое кладбище при нём.

Неписаные законы староградских мальчишек запрещали чужакам вход внутрь путаницы перетекавших друг в друга двориков, заваленных грудами старых досок, кирпича и разного хлама, застроенных ветхими сарайчиками и покосившимися голубятнями. Но правила эти неизменно нарушались, и тогда у заводских пустырей закипали яростные сражения. Неудивительно, что для любого из ребят, живших в этой части Младопанской улицы, даже дома по ту сторону Якубовской, видные из окна, были неизведанным миром, сулившим приключения и открытия. Иногда кто-нибудь – чаще сопровождая родителей, отправившихся по своим делам – попадал в ближние или дальние кварталы Старого Города, и получал по возвращении свою долю славы, словно совершивший кругосветное плавание или путешествие к полюсу.

* * *

Маленький кричащий свёрток привезли из больницы в одну из квартир дома на Младопанской сырым весенним днём. Морозы уже отступили, но снег, ещё не стаявший до конца, лежал расползшимися грудами по углам дворов, и особенно плотно покрывал могильные камни и густые ветви кустов на старом Вацлавском кладбище. В квартирке на пятом этаже, одна стена которой примыкала к высокому соседнему дому, дышала жаром печка, наполняя теплом три небольшие комнаты. Свёрток положили на кровать в самой дальней из них, откуда можно было попасть на нависавший над Младопанской улицей маленький балкончик. Нахохлившиеся воробьи на его перилах с интересом наблюдали, как отец и мать, улыбаясь, возятся с младенцем.

Стефану казалось, что он помнил этот день. А может быть, тот день, самый первый, просто был очень похож на череду многих других, которые в воспоминаниях – и смутных детских, и более поздних, когда кричащий свёрток превратился в шустрого русоволосого мальчишку с вечными ссадинами на локтях и коленях – слились в некий общий, всегда знакомый и всегда родной, образ дома. Во всяком случае, в них вечно были и застеклённая дверь, и воробьи на перилах маленького балкончика, и Младопанская, на которой можно – если высунуться подальше – справа увидеть кусочек рыночной площади и башню Ратуши, а слева, совсем далеко – игольный шпиль каланчи при третьей пожарной части. Дом через улицу тоже был всегда, с тёмно-зелёной краской и позолоченной, хоть и изрядно облезшей от времени, лепниной. Массивный, широкий, он уходил далеко вглубь своего квартала, так что за ним не было видно соседних зданий. В первом этаже, на углу, изогнутом по длинной дуге, располагались магазинчики, а вместо крыши четвёртого этажа у него была просторная площадка – и ею, и всем пятым этажом владел построивший дом архитектор, который тёплыми летними вечерами устраивал здесь приёмы и балы.

Где-то там, за этим большим домом, петляла улочка Майерова. Стефан побывал на ней однажды, ещё совсем маленьким: мать взяла его с собой, собираясь к портнихе, и для пятилетнего мальчишки это было невероятное путешествие. Всё казалось совершенно другим – люди, дома, лотки уличных торговцев. Даже воздух словно бы пах иначе, хотя та же смесь пряных запахов свежей зелени, крепкого аромата только что сваренного кофе и сладких нот от цветов в горшках на подоконниках царила и на его родной улице. Запомнился аромат свежевыпеченного хлеба из булочной с двойными дверями и огромный, с пылу с жару, коржик, который мать купила ему, потому что он хорошо себя вёл и не хныкал, хотя на самом-то деле маленькие ножки изрядно устали от долгой прогулки. Ещё запомнились деревья – на Младопанской их не было, а вот на Майерова раскидистые липы, обрамлённые у корней изящными витыми заборчиками из ковкого чугуна, бросали на мостовую пёстрое покрывало теней и солнечных пятен.

Конечно же, Стефан получил причитавшуюся ему славу – ещё бы, был у майеровских! – но потом появился новый герой, а за ним другой, и его путешествие, как и тысячи прочих, затерялось в памяти младопанских мальчишек. Но в самом Стефане эта прогулка утвердила что-то вроде приятного беспокойства, которое в основном спало, а когда время от времени пробуждалось – начинало гнать куда-то вперёд, подталкивать и уговаривать заглянуть: за угол, за соседний квартал, за горизонт. Сколько раз мать и отец разыскивали его, отправившегося с друзьями в очередное рискованное путешествие! То на поиски подземелий старой крепости, о которых рассказал старик-птицелов. То чтобы полюбоваться рекой – к самой набережной, к маленькой, нежно-розовой церковке Святой Агнешки. То к неблизкой третьей пожарной части, с намерением взобраться на каланчу и убедиться, правда ли оттуда виден весь Старый Город. Возможно, знай мать, что давняя прогулка на Майерову улочку навсегда поселит в её сыне страсть к путешествиям и открытиям, она бы ни за что не взяла Стефана с собой. А может быть, и взяла бы, и даже купила второй коржик. Потому что всякий раз, отыскивая маленького исследователя по Старому Городу и собираясь задать ему хорошую взбучку, ни она, ни отец так ни разу и не устроили ему нагоняй – глаза сына сияли радостью от пережитого приключения, он был жив и здоров, так чего же ещё нужно.

* * *

– Нет, мам, не забыл, полил. И на балконе тоже. Да, конечно. Загляну к бабушке завтра, перед занятиями. Хорошо вам отдохнуть! Доброй ночи! – молодой человек повесил телефонную трубку и вышел на маленький балкончик. Откуда-то издалека ветерок принес медовый аромат цветущих лип, прошелестел геранями, выставленными на всех подоконниках. Июньский вечер уже укутывал в свой бархат староградские улочки, в высокой траве маленького кладбища у заброшенного, медленно уходящего в небытие костёла Святого Вацлава, плясали светлячки.

Облокотившись на балкон и слушая, как скандалят задиристые воробьи на крыше, Стефан размышлял. До показа, завершающего семестр, оставалось всего три недели, но парня беспокоил вовсе не остававшийся недописанным пейзаж – он знал, что одно-два утра на Ратушной площади, и работа будет готова. Мысли же его крутились вокруг одной особы, имевшей привычку являться на занятия в джинсовом комбинезоне и рубашке с подвёрнутыми рукавами. Худенькая, светловолосая, с коротко остриженными локонами, девушка всегда трудилась сосредоточенно, иногда даже высунув от усердия кончик языка. В отличие от многих, посещавших мастерскую мэтра Микулаша, Лия приходила именно учиться, и писала прекрасно – Стефану её легкие, воздушные акварели в светлых тонах казались верхом совершенства. По его мнению, они походили на улыбки девушки, такие же мимолётные, но солнечные, от которых в её глазах долго плясали весёлые искорки.

Ещё год тому назад она жила далеко на юге, в маленькой деревеньке, домики которой гнездились на скалах над самым морем – и словно принесла с собой в город вольный ветер и солёный привкус волн, катящихся от здешних берегов к неведомым странам. Стефан знал об этом, потому что вот уже месяц они после занятий в студии прогуливались по городу – то по затихающим аллеям Штоллевских садов, то спускаясь к набережной, то забредая в переулки Слободки, где в основном селились шумные и весёлые студенты, а над домиками нависала солидная глыба Университета.

Молодой человек посмотрел через улицу. В середине весны дом напротив затих: в окнах погасли и уже больше не зажигались огни, магазинчики заколотили, а с лепнины слетела последняя позолота. Потом рабочие установили рядом с ним на платформе подъёмный кран, который однажды в понедельник, запыхтев и заскрежетав, с разворота впечатал в зелёную стену тяжёлую металлическую «грушу». Взлетела кирпичная пыль, зазвенели битые стёкла, посыпались щепки треснувших досок. Кран переставляли с места на место, он колотил и колотил день за днём, и скоро взамен дома осталась лишь груда мусора по которой ползали рабочие. Несколько раз Стефан видел среди них и архитектора: белый как лунь старичок величественно шествовал с чертежами под мышкой, раздавая указания и ворча на прорабов. А вечерами вдали, за расчищаемой под строительство площадкой, вспыхивали мириады звёздочек в окнах. Они перемигивались, гасли и загорались снова, завораживали и манили, пробуждая в памяти что-то смутно знакомое, что никак не удавалось рассмотреть как следует за множеством прошедших дней.

Тренькнул дверной звонок. Парень поспешно прошёл через квартиру и открыл дверь.

– Я, конечно, опоздала, – Лия улыбнулась.

– Конечно, – поддерживая игру, ворчливо заявил Стефан. – Чай уже остыл, а торт я съел!

– Жадина! – она шутливо ткнула его кулачком в рёбра, и оба рассмеялись.

* * *

Июньская ночь утихомирила городские улочки, погасила большинство окон, щедро рассыпала над крышами сны и грёзы. Воробьи давно прекратили свою перебранку, дом на Младопанской дремал, и только из крохотного окошка у самой земли, наполовину утонувшего в подвальной отдушине, на истёртые камни тротуара падала полоса света. Там когда-то была каморка старика-птицелова, а теперь помещалась пекарня – лавка на Ратушной площади, принадлежавшая пекарю, откроется рано утром, и сонные горожане потянутся за горячими булочками и хлебом.

– А ты? Почему ты решил стать художником?

Стефан помолчал, размышляя над ответом.

– Наверное, потому, что только так можно запомнить.

– Что запомнить?

– Всё это, – парень обвёл рукой смутные силуэты домов, расплывчатые пятна света от фонарей, звёздное небо над крышами. – Город меняется. Даже я помню его немного иначе, а представь, что старики знали его совсем-совсем другим. Конечно, можно сделать фотографию, но как по мне – только картина передаёт больше, чем просто сам пейзаж. Что-то, что спрятано внутри него, что остаётся по ту сторону объектива и не попадает на снимок.

Лия ничего не сказала, и Стефан продолжил.

– Представь, – он указал на кирпичную стену, скрывавшую маленькое кладбище и заброшенный костёл, а взгляд девушки последовал за рукой парня. – Осенью огненные листья, красные, рыжие, жёлтые, укрывают там покосившиеся могильные камни и почти стёршиеся буквы на них, последнее воспоминание об именах тех, кто давным-давно ушёл и забыт. Этот маленький костёл однажды уступит дождям, снегам и ветрам, или его просто снесут, как снесли дом напротив, – взгляд Лии снова последовал за рукой Стефана. – А в картинах он сможет жить. Может быть, даже вечно.

Девушка внимательно слушала, склонив голову на бок и задумчиво глядя вдаль, поверх руин разрушенного дома.

– А может, я к тому же хочу нарисовать этот город таким, каким помню его из своего детства, – Стефан тихо рассмеялся. – Знаешь, тогда мы воевали с мальчишками с других улиц. А забраться куда-то далеко, например, на Францеву, Бродову или Майерову, было вообще чем-то немыслимым.

Губы девушки тронула лёгкая улыбка, и вдруг она произнесла:

– Ну, сейчас-то эти огоньки на Майеровой не кажутся такими далекими. Хотя в детстве для меня Младопанская тоже была всё равно, что край земли.

Стефан удивлённо взглянул на нее, и Лия, продолжая улыбаться, пояснила:

– Этот город был и моим. До шести лет, пока мы не уехали отсюда. Знаешь, ты прав – он изменился, не пойму только пока, хорошо это или плохо.

В глазах девушки таяли то ли искорки смеха, то ли отблески летних звёзд. Стефану вдруг почудился аромат сладкого, только что выпеченного коржика, смешавшийся с запахом цветущих лип и горячего кофе, цветов и зелени; почудились тени и пятна солнечного света, причудливо скользящие по мостовой далёкой Майеровой улочки; почудилась маленькая светловолосая девочка, которую он, может быть, даже видел тогда, прежде.

Парень наклонился вперёд и потянулся губами к чуть приоткрытым, выжидающим губам девушки. И то ли искорки смеха, то ли отблески летних звёзд качнулись ему навстречу.