Падающее в океан солнце залило западный горизонт тёплыми волнами алого и золотого, причудливо подсветив облака и превратив их в замершие неподвижно призраки великанских замков. Вода бухты подёрнулась мелкой рябью, став похожа на рифлёное стекло, по которому к разбросанным на берегу домикам и маленькой церквушке с острым шпилем колокольни протянулись светлые дорожки – последний привет уходящего дня. На этой зыби мерно покачивалось несколько яхт и торговая шхуна, ожидающая начала погрузки кофе и копры.

В нескольких десятках метров от полосы прибоя расположилась просторная постройка, служившая в этом тихом уголке одновременно магазином, складом, баром, а при случае – танцевальным залом и кинотеатром. Хозяин-китаец уже зажёг огни, и на веранде за столиками расположились первые посетители: туземцы с причудливыми татуировками, пришедшие в посёлок с дальних плантаций; капитаны стоявших на якоре яхт; мэр и доктор, каждый вечер традиционно сражавшиеся здесь в шахматы, приканчивая бутылку рома и не меньше двух-трёх кофейников.

За барной стойкой устроились молодой человек в светло-синем кителе торгового флота, с нашивками третьего помощника капитана, и владелец одной из яхт, чьи выгоревшие на солнце рабочая блуза и штаны были когда-то цвета хаки. Морской бродяга потягивал ром, торговый моряк заказал кружку местного пива, но сделал едва ли пару глотков. Для Бертрана Дюваля, переведённого с регулярных линий компании в Атлантике и Карибском море, это было первое плавание в Тихом океане, поэтому юноша с интересом слушал яхтсмена, который короткими меткими фразами обрисовывал ему положение дел не только на Тахуате, но и во всём Маркизском архипелаге.

Заскрипели под тяжёлыми шагами ступени веранды, и в круг света от керосиновой лампы, висевшей над входной дверью, шагнул мужчина. Дюваль, обернувшийся на звук – из команды шхуны на берег должны были с минуты на минуту прибыть ещё несколько человек – замер, изумлённо разглядывая нового гостя. Ростом мужчина был не меньше двух метров и, входя, пригнулся, чтобы не зацепить головой притолоку. Костюм его составляло то, что когда-то, без сомнения, было армейским френчем. Теперь френч превратился в гротескную безрукавку неопределённого цвета, открывавшую мощные и волосатые, словно у обезьяны, руки, на которых тут и там виднелись рубцы – следы старых ожогов. Штаны, тоже военного покроя, чуть ниже колен были отрезаны и от долгой носки по краю покрылись бахромой распустившихся нитей; обувью ему служило некое подобие римских сандалий, видимо, изготовленных каким-то умельцем-кустарём.

Мужчина остановился, оглядывая сидевших вдоль стойки и в зале посетителей. Карие глаза под косматыми бровями быстро перебегали с человека на человека, и только на Бертране задержались чуть дольше, изучая чужака. Кроме этих живых внимательных глаз да крупного носа со следами давних переломов, лица гостя было практически не разглядеть. Снизу его скрывала широкая густая борода, совершенно седая и тоже местами в проплешинах давних ожогов, а сверху – но только там, где пламя когда-то не тронуло кожу – топорщились клочками буйные пепельно-серые лохмы, давно не знавшие услуг парикмахера.

Незнакомец прошёл к стойке и хозяин-китаец, ничего не спрашивая, тут же налил ему полный стакан рома. Порывшись в нагрудном кармане, мужчина положил на потёртое дерево монету:

– И один себе.

Бармен почтительно поклонился, налил второй стакан, они чокнулись, после чего гость обернулся к остальным, приветствуя низким басом собравшихся за столиками в зале и на веранде:

– Ваше здоровье!

В ответ дружно загудели голоса, заскрипели стулья: и туземцы, и европейцы поднимались со своих мест, салютовали прибывшему стаканом или кружкой, и осушали их до дна. Мужчина залпом выпил свой ром, вполголоса перекинулся несколькими фразами с барменом и, довольно кивнув, вышел. Собеседник француза, вслед за всеми повторивший странный ритуал приветствия, теперь с усмешкой поглядывал на молодого человека.

– Кто это? – Бертран провожал взглядом широкую спину, в сумерках направлявшуюся куда-то вдоль берега бухты.

– Понятия не имею, – ответил капитан и на недоверчивую гримасу юноши пояснил. – Здесь никто не знает его имени. Но все знают его самого.

– По тому, как его встретили, можно решить, что это отставной губернатор или герой войны.

– Вполне может быть. Если спросите меня, так я почти уверен, что повоевать ему довелось. Но здесь война мало кого интересует. На некоторых островах о том, что она была, и вовсе узнали только после её окончания.

– Я не совсем понял – его угостили выпивкой, но он купил вторую, для бармена?

– Его всегда угощают, – усмешка яхтсмена стала ещё шире. – Вот только он непременно хочет платить за себя сам. Поэтому, чтобы не обижать ни гостя, ни кого-то из присутствующих, вроде, как и платит – угощая самого хозяина.

– Странное дело… Так чем же он прославился, что его приветствуют стоя?

Вместо ответа капитан некоторое время задумчиво крутил в руках стакан, потом спросил:

– Как думаете, сколько человек живёт на этом острове?

– Тысяча, едва ли больше.

– Почти. Около семисот. А в архипелаге?

Бертран озадаченно потёр подбородок:

– Насколько я знаю, большая часть здешних островов сейчас необитаема. Так что, полагаю, тысяч шесть-семь?

Яхтсмен согласно кивнул:

– Думаю, около того. А теперь представьте себе, что значат для такого количества людей сто двадцать восемь спасённых жизней.

Дюваль, собиравшийся глотнуть пива, замер с не донесённой до рта кружкой:

– Что-что?

– Именно так. Сто двадцать восемь человек. Мужчины, женщины, дети. Сын хозяина этого заведения был среди них, – капитан указал на китайца, протиравшего за стойкой стаканы. – Брат жены нашего достопочтенного доктора – тоже. На этом острове осели все, кто прежде жил на Мохо-Ити, и они живы только благодаря человеку, которого вы только что видели.

Молодой моряк некоторое время молчал, обдумывая услышанное. Последние отблески заката догорели, и ночь накрыла бухту чёрным бархатным покрывалом. Изредка снаружи слышался шорох крыльев летучих мышей, выбравшихся из пещер на охоту, да мерный шёпот прибоя, поглаживавшего песок пляжа. Яхтсмен, допив ром и заказав ещё порцию, начал рассказывать:

– Впервые он появился здесь лет шесть или семь тому назад, со своей паровой яхтой – «Рысь», вы наверняка видели её у дальнего мыса, почти на выходе из бухты. Обычно морские бродяги держатся друг дружки, делятся новостями, помогают с ремонтом, а он всегда всех сторонился, сам никогда ни к кому на борт не поднимался и к себе не звал. Тогда на яхте жили, помимо хозяина, ещё четверо. Много позже мы узнали, что это были двое его сыновей, жена и дочь.

Говорили, что у него солидный счет в банке на Таити. Ещё говорили, что он был пиратом, а после скрылся с награбленным, и потому только забился в эту глухомань, что здесь его не стали бы искать прежние подельники. Потом ходил слух, что раньше он был наёмником и воевал в Африке за кайзера, а в Европе – в русском экспедиционном корпусе, во Франции. Но я думаю, это всё чушь – кроме, разве что, счёта в банке, хотя его размеры наверняка преувеличены. По крайней мере, в торговые дела он не влезал, хотя именно это чаще всего и делают все богатые белые, решившие осесть на островах. Зато купил себе кокосовую плантацию на Мохо-Ити и пару участков рядом, чтобы их тоже расчистить под посадки. Почему я думаю, что он воевал? Видел, как обращается с карабином и стреляет диких коз. Я сам в конце войны попал в армию, и поверьте – эту выправку ни с чем не спутать.

Так вот, он купил землю, начал расширять плантацию и строить дом, но три года тому назад всему этому пришёл конец, как и Мохо-Ити. Этот островок принадлежал к северной группе, если найдёте старые карты, то он отмечен милях в десяти на северо-запад от Моту-Ити. Там жило в двух деревнях полторы сотни человек, всё богатство которых составляли их кокосовые пальмы. Но, как и прочие Маркизы, этот клочок земли был рождён вулканами, и сам оказался верхушкой спавшего до поры вулкана, который в один несчастливый день то ли проснулся, то ли просто заворочался во сне.

Яхтсмен горько усмехнулся и замолчал, задумчиво покусывая нижнюю губу. Потом сделал большой глоток рома и продолжил:

– Я тогда был на Нуку-Хива, там мы ощутили только самую малость того, что творилось у соседей – просто несколько толчков, а потом на горизонте поднялся тёмно-серый столбик, будто от взрыва снаряда. Но он повис и всё не падал, и тогда мы поняли, что это вулкан. Извержение началось в первой половине дня, а к вечеру вернулись рыбаки, промышлявшие в лагунах Моту-Ити, и рассказали, что на Мохо разверзся ад, полыхает зарево и грохочет так, словно весь океан превратился в огромный водопад и уходит под землю. К тому моменту уже снаряжалась спасательная экспедиция, но ни у кого не было сомнений, что если кто-то спасся от извержения, то искать их нужно будет в море, а если нет – экспедиция уже никому не поможет.

К рассвету мы были готовы выйти на восьми яхтах – ни военных, ни торговых судов тогда поблизости не оказалось. Но когда уже травили якоря, на горизонте показалась крохотная точка, которая не шла, а скорее из последних сил тяжело ползла по волнам. В подзорную трубу стало видно, что это «Рысь», но в каком состоянии! Обе мачты были сломаны, так что остались только обрубки в половину прежней высоты. Вместо парусов трепыхались какие-то ошмётки – я помнил, что они должны быть табачного цвета, но эти были грязно-серыми, да и весь корпус тоже. Из трубы валили дым и искры, и было понятно, что кто-то не щадил машину в течение нескольких часов.

А когда яхта подошла ближе, стало видно, что серая масса на палубе ещё и шевелится! Там повсюду, скученно, чуть не на головах друг у друга, сидели люди, и сама «Рысь» ушла в воду настолько низко, что сильная волна могла бы с лёгкостью перевернуть её. Не удивительно, что яхта еле плелась, с такой-то перегрузкой! Когда её отбуксировали в порт, оказалось, что людей полно не только на палубе, но и в каютах – там укрылись дети и женщины. Они плакали от радости, когда их выводили на берег. Последними вышли молодая девушка и трое мужчин, больше похожих на чертей из-за вулканического пепла и копоти: всю ночь её отец и братья дежурили у машины, стараясь увести яхту как можно дальше от рушащегося в океан острова. Уже после спасшиеся рассказали о том, что случилось. Конечно, этому извержению было далеко до Кракатау или Мон-Пеле, но крохотному Мохо-Ити хватило и того, что отмерила ему суровая матушка-природа.

Толчки начались ещё за неделю до катастрофы, однако никто и подумать не мог, что гора в центре острова – в ней было-то всего около тысячи метров – вдруг превратится в жерло вулкана. Первым взрывом вершину разнесло на множество скальных обломков, градом посыпавшихся на остров и прибрежные воды, а потом в треснувшие склоны устремилась горячая лава, и от неё стали заниматься деревья и кустарники. Пожар распространялся быстрее раскалённого потока, так что вскоре весь остров был охвачен огнём, который к тому же разносил ветер. Те пироги, что имелись у местных туземцев, почти все сгорели на берегу, люди в отчаянии пытались спастись в океане вплавь, но было ясно, что без помощи они лишь отсрочат свою гибель на несколько часов, а в итоге их похоронит вода вместо пламени.

Как раз в этот момент появилась «Рысь». Она сама походила на вулкан: из трубы вырывались снопы искр, кто-то у кочегарки не жалел ни угля, ни самой машины, стараясь развить полный ход. Но вместо того, чтобы бежать прочь от полыхающего острова, яхта на всех парах шла к бухте. С полчаса она кружилась на этом маленьком кусочке океана, подбирая людей и рискуя угодить под сыплющиеся с неба обломки, пока на борт не был поднят последний уцелевший. Капитан развернул судно в открытый океан, и они успели отойти мили на три или четыре, когда второй взрыв окончательно расколол вулкан и весь остров. Солёная вода хлынула в жерло и закипела, поднялось облако горячего пара. Позже, уже на Нуку-Хива, жители Мохо признавались, что не верили в своё спасение и ждали неминуемого конца. А вот он, – яхтсмен кивнул на вход в бар, – не сдался. Велел выбрасывать за борт всё лишнее, разместил детей и женщин внутри. Дочь помогала бинтовать раненых, сыновья вместе с отцом трудились у топки, сменяли друг друга у штурвала. И яхта всё же осталась цела.

Бертран задумчиво глядел прямо перед собой, словно мысленным взором окидывая картину бедствия: погружающийся в океан, разломанный вулканом на куски островок – и крохотное судёнышко, борющееся со стихиями, в отчаянной попытке уйти прочь от разверзающейся бездны. Затем, словно очнувшись, он повернулся к собеседнику:

– Вы сказали, что на Нуку-Хива прибыли сам хозяин, дочь и сыновья?

Капитан допил ром, посмотрел, скривившись, на пустой стакан и отставил его в сторону.

– Жена осталась там, на Мохо-Ити. Видели его шрамы? Первый взрыв вулкана, засыпавший всё вокруг каменными обломками и давший жизнь пожарам, смёл его недостроенный дом – а наступавший огонь очень быстро превратил груду обломков в погребальный костер. Она была в доме, когда тот развалился, будто карточный. Не знаю, кто видел случившееся своими глазами, кроме их семьи, но на архипелаге это пересказывают с такой же уверенностью, с какой сушат копру, зная, что придёт торговая шхуна. Он голыми руками раскидывал горящие доски и балки, пытаясь добраться до жены. Сыновья бросились на помощь, но огонь был слишком сильный, и им пришлось отступить – да и понятно было, что в таком месиве никому не удалось бы выжить. Пытались оттащить отца, но тот будто обезумел, всё пробивался и пробивался через пожар, и только когда дочь закричала, умоляя его остановиться и спасаться – вот тогда он послушался. Думаю, не ради себя, а ради детей.

Молодой моряк судорожно вздохнул. На веранде снова заскрипели доски: в бар поднималась большая компания. Знакомые голоса с яхты показались Бертрану далёкими и нереальными, он всё ещё был во власти услышанной истории. Яхтсмен поднялся, расплатился с хозяином, но вдруг вернулся к столу и, опершись об него, наклонился к Дювалю:

– Мохо-Ити больше нет. От островка осталось всего несколько камней, остальное поглотил океан. Говорят, там, под водой, зреет новый маленький вулкан, который со временем однажды станет островом, или, кто знает, прогремит по архипелагу очередным извержением. На одном из обломков, где прежде собирался построить свой дом этот человек, сейчас стоит высокий крест, вытесанный из белого камня. Не наш, католический, а восьмиконечный, православный. Ну а ему, – капитан снова кивнул на тёмный дверной проём, в котором как раз появились сослуживцы Бертрана, – всегда наливают бесплатно. И всегда приветствуют стоя. В благодарность за сто двадцать восемь спасённых жизней и в память об одной утраченной.