Его прапрадед – длинный, приземистый холм, похожий очертаниями на огромного спящего медведя – хорошо помнил, как пришли первые люди. Сначала они возились на пустошах, там, где неширокий ручей петлял и терялся среди топких болотистых берегов, поросших камышом и осокой. Собирая по крупицам из воды драгоценное олово, поколение за поколением люди поднимались всё выше, и выше, и выше, пока, наконец, не добрались до скалистого уступа, нависавшего над тёмной чистой водой.

И тогда люди принялись за холм. Упорством они не уступали камню, и снова поколение сменяло поколение, а исток ручья превращался в пещеру. Всё глубже, и глубже, и глубже, в изначальную тьму недр уходили коренастые и косматые, пахнущие маленьким огнём, существа. Не тем, большим и могучим пламенем, что дало жизнь камням и до сих пор ворочается в самом сердце матери-земли, и не тем, что иногда срывается с небес и с жадностью пожирает деревья. Люди пахли собственным огнём, они приносили его с собой в рудник, и разжигали у входа, отгоняя диких зверей и ночных духов.

Кто-то из них, коренастых и косматых, вырубил однажды в граните его прадеда. Это был не самый большой из менгиров, что там и сям поднимались над окрестными болотами, но всё же в нём было добрых три человеческих роста, и два взрослых мужчины едва могли обхватить его, взявшись за руки. Самая широкая из четырёх грубо отёсанных граней была развёрнута так, чтобы каждое утро приветствовать восходящее солнце. Противоположная ей была самой узкой, она каждый вечер провожала умирающее светило в царство теней, и перед ней же время от времени вспыхивали в сумерках погребальные костры.

Его дед хорошо помнил тот день, когда был расколот менгир. Другие люди, высокие и светловолосые, чьи тела покрывали причудливые узоры из синей вайды, пришли однажды из края, где рождается солнце – и так началась война. Коренастые и косматые были упорны, но как вечный гранит когда-то отступил под их ударами, так и сами они откатывались всё дальше, и дальше, и дальше, оставляя пядь за пядью свою землю пришельцам. В конце концов тем, первым, пришлось уйти вглубь болот, на крохотные островки, пути к которым надёжно скрывали бездонные топи – а светловолосые стали рушить поставленные предшественниками менгиры, утверждая свою власть над завоёванными землями.

Прадед упал в ноябре, когда по низкому серому небу над болотами тянулись стаи возвращавшихся с севера диких уток. Светловолосые люди в тот день были хмурыми и раздражёнными: болотные жители совершили очередной набег, и один из вождей захватчиков погиб в схватке. Упавший менгир раскололся на три неравных части, две из которых люди оставили там же, прорастать мхом на покатом склоне холма, но верхушку – самую маленькую и самую легкую – они облепили, словно муравьи, и унесли с собой.

Тащить гранитный обломок было тяжело, но светловолосые не оставили своей затеи. Несколько дней ушло у них на то, чтобы преодолеть путь через топи, и тогда перед камнем открылась совсем другая земля, с лесистыми холмами и долинами, покрытыми мягкой травой. Недалеко от границы с болотным краем, на высоком, расчищенном от деревьев холме, уже был насыпан курган. Верхушку расколотого менгира подняли на курган и установили у его южного края, а трое светловолосых принялись за новую работу. Они царапали, и царапали, и царапали гранит, и взамен грубых следов, оставленных первыми резчиками, придавшими граням начальную форму, появлялись замысловатые узоры и человеческие фигурки.

Весна сменялась осенью и осень весной, над курганом проплывали в небе дикие утки, и приносили с собой привет от оставшихся на болотах старших братьев и других родичей, а люди, казалось, забыли про камень, который так тщательно покрывали узорами. Курган вождя порос сначала травой, потом молодыми деревцами, а затем над земляной насыпью зашумел и настоящий вековой лес. Гранитная глыба с боками, рисунок на которых от ветров и дождей изрядно поблёк и потёрся, всё так же охраняла южную оконечность кургана, и у её подножия теперь сходились три тропы – с запада, востока и юга.

Именно по южной пришли те, новые. Их стальные доспехи чуть позвякивали на ходу и сверкали под лучами летнего солнца, поскрипывала кожа ремней и слышалась негромкая чужая речь. Люди шли по пять в ряд, ровным уверенным шагом, словно один большой невиданный зверь, и вёл их человек в гребенчатом шлеме. Пока длился короткий привал, предводитель отряда поднялся по склону наверх, к камню, и долго рассматривал узоры на его поверхности – особенно его почему-то заинтересовала одна из фигур, запечатлённых древними резчиками.

Спустя время тот же отряд двигался по той же дороге в обратную сторону, но теперь между воинами в сверкающей стали шагали связанные светловолосые люди. Возле камня, отмечавшего перекрёсток дорог у кургана давным-давно забытого вождя, предводитель в гребенчатом шлеме вновь сделал привал. Когда же отряд продолжил свой путь, пленники – их тела ещё кое-где покрывали остатки синей краски, не смытой потом и кровью из ран – словно муравьи согнулись под тяжестью больших носилок, на которые был водружён обломок древнего менгира.

Новое путешествие его деда оказалось не слишком длинным: едва позади осталась последняя гряда холмов, тянувшихся плавными волнами с севера на юг, отряд вышел на широкий луг, полумесяцем вклинившийся в чащу букового леса. Здесь, на некотором удалении от последних деревьев, возвышался надёжно подогнанный бревно к бревну частокол со сторожевыми башнями. В укреплении кипела жизнь: одни отряды выходили через распахнутые ворота, другие возвращались из патруля, слышалось ржание лошадей и перестук топоров, тянуло дымком от костров и запахами готовящейся пищи. К югу от частокола, под защитой рва и земляной насыпи, теснились друг к другу соломенные и дранковые крыши небольшого поселения.

Предводитель отряда что-то долго объяснял людям в таких же, как у него, гребенчатых шлемах, и, кажется, они всё-таки пришли к согласию, потому что снятый с кургана камень внесли в крепость. Почти в самом центре периметра, огороженного частоколом, из земли струился чистый родник, обложенный плоскими булыжниками. Дед был чужаком, но местные камни приняли его, и почтительно наблюдали, как люди устанавливают гранитную глыбу – чуть выше истока ручья, так, чтобы человеческая фигурка на лицевой стороне, почему-то привлёкшая внимание командира, могла смотреть на воду у её ног.

Дед видел, как взамен деревянного частокола вырастали каменные стены, а грязный продымлённый посёлок превращался в небольшой городок. Как потом эти стены и сторожевые башни были брошены, и на улицах покинутого городка остались только забытые привидения. Как в развалинах гулял ветер, да порой устраивали привал охотники – одновременно похожие разом на всех тех, прежних: косматые и коренастые, но светловолосые и с рисунками, навсегда вбитыми синей и белой краской в их лица и руки. Но куда чаще, чем охотники, среди оставленных людьми зданий находили приют звери и птицы.

Однажды у истока ручья появился другой отряд. Эти люди тоже носили на себе стальные доспехи, но отличались от строителей частокола так же сильно, как светловолосые пришельцы отличались от болотных жителей. Гранитный обломок к тому времени основательно врос в землю и накренился, так что теперь казалось, будто ручей вытекает прямиком из-под камня – как когда-то на топях начинался под прапрадедом оловянный поток. Может быть, люди продолжили бы свой путь, напоив уставших лошадей, но зоркие глаза мальчишки, всюду следовавшего за командиром отряда, разглядели линии на камне, оставленные неизвестными резчиками. По приказу предводителя воины расчистили заросли вокруг ручья, подрыли гранитный обломок и сумели вновь установить его ровно. Рисунок был теперь ещё больше истёрт и сточен временем, многие части его исчезли вовсе, но фигура, которая так заинтересовала гребенчатые шлемы, просматривалась по-прежнему хорошо.

Прошло ещё какое-то время, и возле ручья появились камнетёсы под охраной солдат. Молотки стучали, стучали и стучали, но протекло немало дней, прежде чем мастера сумели отделить лицевую часть и, уложив её на большую телегу, увезти с собой. Отец помнил, как проплывали над ним то высокое чистое небо, то спутавшиеся друг с другом кроны близко подступавших к дороге деревьев. Он был много легче деда и прадедов, но всё-таки массивные тележные колёса, окованные толстыми железными полосами, поскрипывали и покряхтывали под его тяжестью. Затем они гулко загрохотали по подвесному мосту – и путешествие закончилось. Гранитную плиту с древним изображением человеческой фигуры внесли в просторный сводчатый зал с закопчёнными балками, и установили на возвышении у дальней стены, позади богато убранного кресла.

Теперь отец видел куда больше людей. Каждый день они являлись в эту залу, кто – по своей воле, кто – в кандалах и в сопровождении стражников. На кресле сменялись правители, перед креслом просители, где-то снаружи приходили и уходили год за годом, а гранит, начавший свой путь в далёких западных болотах, будто застыл вне времени. Его больше не точили ветры и дожди, не засыпал снег, не кусал мороз. Даже когда замок горел – а было это не единожды и не дважды – огонь не мог никак навредить камню, и в заново отстроенном зале его место всё так же было позади кресла. Кресло же со временем стало троном, и на головах людей, которые восседали в нём, теперь поблескивала золотая корона. Однако настал день, когда замок сгорел в очередной раз – и больше не поднялся. Несколько дней в стены с грохотом камнепада что-то било, било и било, пока тронный зал не обрушился, погребая под собой и помост, и трон, и гранит с вырезанной на нём человеческой фигуркой.

Он не помнил всего этого и никогда не видел ни древнего замка, ни его развалин. Его не касались резцы трудолюбивых и упорных камнетесов – вместо этого был стальной стол под ярким светом ламп, и жужжащие машинки, которые вгрызались в гранит: то, на что у прежних людей уходили дни, машинки умели проделывать за минуты. Правда, и дел в этот раз было куда меньше – ведь он был коротеньким, не больше пяди, и толщиной едва ли превосходил лезвие королевского меча, когда-то подвешенного над каменной плитой. Люди слишком дорожили изображением на лицевой стороне, и потому вырезали пластину сзади, у самого края. Когда машинки затихли, отца увезли обратно – в большой и торжественный зал, где под стеклянными крышками на помостах были разложены самые разные предметы – а его поместили в стальной короб, обшитый изнутри чем-то мягким.

Короб везли, перекладывали, куда-то несли, и, наконец, оставили в покое. Он ждал, что его вот-вот откроют, и пытался угадать, что это будет. Такой же зал, как тот, где на постаменте дремал отец? Луг у букового леса и силуэт склонённого над ручьём деда? Болота, где когда-то стоял его прадед, и где прапрадед, как он слышал, до сих пор возвышается над пустошами, похожий очертаниями на огромного спящего медведя? Или это будет совсем-совсем другое место, не похожее на те леса, и холмы, и небо, которые видели бывшие до него?

Короб задрожал и завибрировал. Где-то далеко внизу что-то ревело и гудело, и он знал, что так может реветь и гудеть только голодный разгулявшийся огонь. Гул и рёв нарастали, короб рванулся вверх, повинуясь яростной, захлестывающей всё вокруг силе. Он понял, что земля, давшая жизнь всем камням, вдруг стала удаляться, убегать от этого голодного пламени – и внезапно всё стихло. Пламя разом угасло, а сам он почувствовал себя совершенно невесомым и понял, что уже не лежит, а парит вместе со своим стальным коробом.

– «Король Джефри» вышел на околоземную орбиту. Все системы работают в штатном режиме.

По залу Центра управления полётами прокатился общий вздох облегчения. Люди разом заговорили, послышались смех, радостные крики. Миниатюрная девушка со стянутыми в тугой хвост непослушными светлыми кудряшками повернулась к стоящему сбоку от неё рослому седому мужчине, который с благосклонной улыбкой победителя наблюдал за поздравляющими друг друга коллегами.

– И всё-таки я считаю, что было глупостью портить музейный экспонат.

Мужчина покосился в её сторону, улыбка превратилась в ухмылку.

– Это всего лишь старый булыжник.

– Это Королевский камень!

– Ой, да брось! Мы даже не знаем, существовал ли вообще этот самый Джефри. Но притворяемся, будто вот именно на этой каменюке он и восседал.

– Зато точно знаем, что кто-то когда-то не поленился протащить гранитную глыбу весом почти в тонну за тысячи миль от ближайшего месторождения подобного гранита, и ещё вырезать на ней изображение.

– Ну а мы, если повезёт, доставим кусочек этой глыбы к границам Солнечной системы. Или даже за них. Представь, вдруг там всё-таки кто-то есть, и Королевский камень попадет к такой инопланетной цивилизации?

Девушка фыркнула.

– Не слишком же лестное впечатление они о нас получат. Если так посмотреть – разве разумной расе придёт в голову запустить в космос кусок гранита?