Этого дома в Переулках давно уже нет, и из нынешних горожан едва ли кто-то помнит, что он вообще существовал. Впрочем, теперь здесь всё совсем по-другому. Исчезли маленькие пыльные дворики, перекрещенные, словно солдаты портупеями, бельевыми верёвками. Пропали крутые лесенки со сбитыми ступеньками и проржавевшими перилами, втискивавшиеся когда-то между стенами домов и карабкавшиеся с самого низу, от реки, наверх, почти до парадных центральных улиц. Лес дымовых труб давно поредел, мансард, балконов и эркеров стало куда меньше, а стали и бетона – больше. Переулки сменили свои тёплые цвета старого кирпича и потемневшего от времени дерева на холодную, отстраненную палитру белого и серого, и витые чугунные решётки на набережной уступили место приземистым, будто вросшим в самый край берега, гранитным парапетам.

Но дом этот был, и маленькая квартирка тоже была – по внешней лестнице на второй этаж, налево по галерее, последняя дверь. Боковая стена дома выходила на крутой склон холма, где кто-то попытался давным-давно устроить садик, так что теперь здесь буйствовали шиповник и бузина, среди которых тут и там упрямо цеплялись за косогор одичавшие яблони. Всякому новому жильцу домовладелец обязательно сообщал о том, что квартиры в боковом крыле – с окнами на восход, и вид отменный. Это в Переулках-то, где за счастье можно считать, если твоё окно выходит хотя бы на крышу! А не на глухую стену соседнего дома, так что солнце в комнату заглядывает едва ли несколько минут в течение дня! О том, как зимой восточный ветер, разгоняясь над широким катком обледеневшей реки и взлетая по склонам городских холмов, начинал стучать в окна и выстуживать оставленные без обогрева комнаты, домовладелец предпочитал скромно умолчать.

* * *

В тот год мягкая осень продлила и без того щедрое лето. Только к концу октября восточный ветер первыми лёгкими касаниями кошачьих лап напомнил о себе, пока ещё изредка заставляя по ночам позванивать стёкла в рассохшихся деревянных рамах с частым переплётом. Но, несмотря на тёплую погоду, в маленькой печурке в углу дальней комнаты весело потрескивал огонь: жильцу порой бывало зябко.

Молодой, но рано поседевший, профессор антропологии занимал эту квартирку уже несколько лет. Увлечённый своей наукой и не знавший в жизни иной страсти, он мог долгие месяцы пропадать в экспедициях. Профессор совсем недавно вернулся с островов Южных морей, так что теперь дни он просиживал за письменным столом, разбирая и приводя в порядок многочисленные записи, а ночи… Ночи проходили в смутных, бередящих душу снах, с глухим рокотом туземных барабанов и мельканием загорелых тел, кружащихся в причудливых танцах на белом песке. Нельзя сказать, чтобы профессор плохо спал – он пробуждался вполне выспавшимся и готовым к работе, но всякий раз пробуждение оставляло по себе какую-то пустоту, словно в бездонном омуте сна ему так и не удалось ухватить, вытащить на свет, разглядеть и понять что-то очень важное.

Время от времени профессор оставлял стол и ворох бумаг на нём, надевал потёртое чёрное пальто, укутывался толстым клетчатым шарфом и, надвинув по самые брови потрёпанный жизнью котелок, отправлялся бродить по городским улицам. В такие дни, когда работа совершенно не шла и душа вдруг начинала рваться прочь из четырёх стен, прочь от маленькой печки и уютного одичавшего сада за окном, ему особенно чётко представлялось, что минувшей ночью разгадка этих снова была как никогда близка. Тогда к ощущению пустоты, оставленной пробуждением, на весь день примешивалось горькое и непонятное чувство потери.

Мужчина, неспешно миновав лабиринт Переулков, неизменно спускался к реке, и там медленно брёл вдоль невысокой чугунной решетки. На парапетах с недавних пор появились новомодные украшения: целые гроздья замков, от крохотных почтовых до тяжеленных амбарных, призванные символизировать принесённую влюблёнными клятву верности. Несколько раз в год дворники срезали эти нагромождения, своим весом грозившие обрушить всю ограду набережной, но всякий раз замки появлялись заново – хотя зачастую и с совсем другими именами, нанесёнными на них гравёрами или просто произнесёнными над холодным металлом в миг, когда ключ поворачивался, навсегда замыкая счастливые узы.

* * *

Тот день выпал на середину недели, поэтому прохожих на набережной было мало. Мужчина шагал, погружённый в свои мысли: ему с самого утра вспомнился один старик-островитянин, ставший для экспедиции бесценным источником информации о прошлом. Через своего внука, довольно бегло говорившего по-французски, туземец, которому было уже, наверное, под сотню лет, с удовольствием рассказывал о давно ушедшем прошлом – королях и сражениях, забытых ритуалах и утраченных святилищах, о деяниях предков, которых старец мог без запинки перечислить вплоть до семьдесят восьмого колена. Однажды, когда большая часть деревни, а с ними и почти все члены экспедиции, отправились на рыбную ловлю, они втроём беседовали, расположившись на нагретом солнцем камне в лёгкой тени кокосовых пальм. Старик излагал историю войны с королевствами соседнего архипелага, когда напротив них остановилась молоденькая девушка, застенчиво и вместе с тем с хитрецой поглядывающая на профессора.

Мужчина, через внука как раз задававший деду очередной вопрос, запнулся, встретив взгляд девушки, затем снял очки, и принялся протирать и без того чистые стёкла. Красавица хихикнула и медленно пошла по пляжу, иногда через плечо оглядываясь на троицу под пальмами. Старик улыбнулся, вдруг прервал своё повествование и бросил короткую фразу, разразившись затем хриплым скрипучим смехом. Мальчик перевёл:

– Я слышал, что жрецы белых людей учат: бог есть любовь. Но сами эти жрецы как огня боятся любви! А ты случайно не жрец?

Профессор не нашёлся, что ответить, и старик снова рассмеялся, дружески хлопнув его по плечу. Девушка вновь обернулась на них, затем остановилась, склонив голову на бок. Мужчина поднялся и под одобрительные кивки старого островитянина пошёл к ней по пляжу.

Далекий день на маленьком острове, последовавшая за ним ночь и иные дни, помнились теперь нечётко, как нынешние смутные, бередящие душу сны. Девушка, рождённая под солнцем Южных морей, где бог и в самом деле есть любовь, несмотря на свою юность, была куда опытнее застенчивого белого гостя. Она, пожалуй, на свой лад любила его, но вместе с тем ничуть не расстроилась расставанию, когда экспедиция отправилась восвояси. Он же всё это время постоянно метался между условностями, глубоко укоренёнными в сознании его миром – и таящимися где-то ещё глубже сомнениями, что происходящее одна из форм, но далеко не единственное воплощение любви.

* * *

Девушка – или, скорее, молодая женщина – видимо, тоже появлялась на набережной регулярно, потому что в свои случайные прогулки профессор уже трижды замечал знакомый силуэт в красном пальто, с вышитыми по тонкой шерстяной ткани чёрными лозами и виноградными листьями. Высокая, с правильной осанкой и гордо поднятой головой, она походила на королеву инкогнито, так что взгляд невольно начинал искать, и даже с каким-то удивлением не находил, следующей поодаль свиты. Во вторую встречу взгляды их пересеклись, и профессор – неожиданно для самого себя – со смущением отвёл глаза, успев лишь бегло оценить тонкие черты лица, высокие скулы и красивую линию губ, в тот момент строго сжатых.

Теперь губы были так же строго сжаты, а глаза профессора из-за толстых стёкол очков виновато смотрели в глаза женщины – прозрачно-серые, с ореховыми крапинками. Чуть опущенные уголки глаз придавали её взгляду мягкое, немного печальное выражение, к которому резкий изгиб тонких бровей добавлял толику насмешливости. Прежде мужчине показалось, что волосы у незнакомки тёмные, но теперь он разглядел, что она, скорее, шатенка, причём спускавшиеся из-под шляпки на плечи тяжёлые плавные локоны имели едва уловимый пепельный оттенок.

– Простите великодушно! Я… Вы… Вы не ушиблись?

Несколько мгновений тому назад погружённый в раздумья профессор, не замечая толком дороги перед собой, носком ботинка зацепился за внушительную трещину в старом асфальте набережной, и наверняка во весь рост растянулся бы на земле, если б его не подхватила чья-то рука. Сейчас эта рука – в красном пальто и чёрной кожаной перчатке – всё ещё лежала на его рукаве. Жест, то ли запрещающий, то ли отстраняющий, получился у женщины явно инстинктивно, когда шедший навстречу по аллее мужчина вдруг начал падать прямо на неё.

Строгая линия губ чуть смягчилась, спасшая его от падения рука опустилась.

– Пожалуй, это мне бы следовало спрашивать у вас, – голос незнакомки был довольно низкий, с бархатистыми нотками. Профессор вновь виновато взглянул на неё.

– Ещё раз прошу прощения! – торопливо повторил он. – Поверьте, мне крайне неловко, такой конфуз… Задумался, а тут эта выбоина, будь она неладна.

– Глубоко же вы задумались, что падаете почти на ровном месте, – теперь в словах сквозила явная ирония, и мужчина смутился ещё больше. Не дав ему извиниться в третий раз, женщина заметила: – Кажется, я вас уже видела? Здесь, на набережной.

Мужчина вновь встретился взглядом с прозрачно-серыми глазами, и ему почудилось, что среди ореховых крапинок мелькнула искорка интереса. Профессор легонько, всё ещё чуть виновато, улыбнулся и кивнул:

– Да, возможно. А я – вас. Вы часто здесь гуляете?

– Время от времени.

Повисло неловкое молчание. Незнакомка спокойно смотрела на него, а мужчина с ужасом понимал, что не способен выдать ни одной разумной мысли. Рука чуть дёрнулась, готовясь потянуться к котелку, чтобы вежливо раскланяться и проститься, но тут всплыл вдруг в памяти старик-туземец. В осеннем воздухе будто разлился солёный запах океана, в который на мгновения превратилась свинцово-серая гладь реки, а растрескавшийся асфальт сменился белоснежным песком с уходящей вдоль прибоя цепочкой следов. Мальчишеский голос на беглом, хоть и не совсем правильном, французском, переводил слова деда о жрецах, боящихся любви, и в отдалении стояла и рассматривала белого гостя девушка, рождённая под другим солнцем и в другом мире.

Рука, потянувшаяся к котелку, сняла его. С легким поклоном мужчина представился и, уловив, как уголки губ незнакомки чуть поднимаются в зарождающейся улыбке, решился:

– Позволите составить вам компанию?

* * *

Миновал октябрь, и ноябрь уже подходил к концу. Восточный ветер бился в окна, выходившие на восход, и нёс с собой обещание зимних морозов. Маленькая печурка в углу дальней комнаты согревала квартиру на втором этаже дома – налево по галерее, последняя дверь – и двух людей в постели. Женщина спала, перевернувшись на живот и одной рукой обняв мужчину. Он вслушивался в её спокойное дыхание и время от времени смотрел на лицо, полускрытое за маской из сумерек раннего вечера, случайных отблесков пламени за неплотно прикрытой дверцей печурки и заглядывавших в комнату лунных лучей, которым удавалось пробиться через пелену бегущих по небу облаков.

Взгляд мужчины скользил по знакомой лини глаз со слегка опущенными уголками, тонкому носу с маленькой благородной горбинкой, красивой линии губ, резкому изгибу бровей. Профессор всё ещё видел прежние сны, но теперь они стали реже, и всякий раз в ритмы барабанов, белый песок, пляшущие тени вплетался её образ. Хоть и не туземная, но южная кровь делала её кожу почти такой же смуглой, как у когда-то встреченных островитян. Во снах она танцевала в отблесках костров, под взглядами других теней, гордая и царственная, как королева, всё ближе и ближе, пока круговорот несуществующей яви не заполняли целиком прозрачно-серые глаза с ореховыми крапинками. Пробуждение после таких видений всегда было долгим и тягучим, потому что они приходили лишь тогда, когда он оставался в маленькой квартирке в одиночестве, и когда утро означало возвращение прежнего знакомого ощущения пустоты.

Женщина тихонько застонала и шевельнулась. Он поправил соскользнувшее одеяло, и это движение разбудило её. Взгляд был сонным, но голос, когда она заговорила, звучал неожиданно чётко и осознанно:

– Знаешь… Даже если ты однажды уйдёшь, и вернёшься уже потом, когда-нибудь, позже. Даже если у меня тогда уже будут муж и трое детей. Я всё равно скажу тебе: «Да!». Если однажды ты позовёшь меня.

Он молчал, не зная, что ответить, а она уже снова уснула, теснее прижавшись к нему. Чувствуя её тёплое дыхание на своём плече, мужчина смотрел в потолок, почти исчезнувший в подступившей темноте близкой ночи, и думал. Думал о том, что и теперь происходящее – одна из форм, но по-прежнему не единственное воплощение любви, потому что единственного воплощения нет вовсе. И ещё о том, что в скобяной лавке на соседней улочке продаются отменные навесные замки, а в паре кварталов дальше, на углу у рынка, есть мастерская гравёра.

* * *

Этого дома в Переулках давно уже нет, и маленькой квартирки тоже, а на месте одичавшего сада на крутом склоне холма теперь располагается въезд на подземную парковку огромного многоэтажного здания. Оно циклопической стеной протянулось на несколько кварталов, ловя дыхание восточного ветра, задувающего здесь осенью – но прежних лёгких касаний кошачьей лапы уже не слышно, ведь пластик оконных рам не скрипит и не звенит под налетающими порывами. Давно исчезли скобяная лавка, где был поутру куплен фигурный навесной замок, и крохотная мастерская гравёра, наносившего на ещё маслянистую сталь имена.

Нет уже и тех из горожан, кто мог видеть, как однажды в самом конце ноября холодным туманным утром, когда деревья и кусты окутал бархатистый иней, а на лужицах похрустывала под подошвами тоненькая корочка льда, на набережной появились две фигуры – мужская и женская, в потёртом чёрном и изящном красном пальто. Как пара долго искала что-то на старом растрескавшемся асфальте, и как, наконец, выбрав, возилась возле витой чугунной ограды парапета.

Только на дне реки, в самой толще вечно скапливающегося из-за неспешного течения ила, в узкой протоке между набережной и маленьким речным островом, лежат сотни ключей. Водяной бережно хранит этот клад, помня об исчезнувшей витой чугунной решётке, помня слова и обещания, и рассказы домовых о снах, которые навеивал и навеивает город.

Хранит для тех, кто ушёл, тех, кто есть и тех, кто ещё будут.

Однажды.