Мальчик спал, одной рукой обнимая потрёпанного тряпичного бегемота, а ладонь другой подложив под щёку. При неярком свете ночника в комнате клубился полумрак, от медленно вращающегося абажура, прорезанного силуэтами звёзд и полумесяцев, на стенах перетекали и таяли тени. Рассаженные на комоде, диване и шкафу игрушки – одноухий заяц с пришитой вместо носа большой пуговицей от отцовского плаща; потёртый чёрный мишка с маленьким хвостиком и кожаными подушечками на лапах; плюшевый жираф, длинная шея которого пестрела заплатками (изношенные швы то и дело давали трещину, выпуская наружу клочки ваты) – казалось, тихонько перешёптываются, в полудрёме обсуждая прошедший день и планируя на завтра новые игры.

На подоконнике устроился неподвижный силуэт: острые уши, плавная линия спины, мягкие подушечки лап, обвитые хвостом. Кот, ещё с полчаса тому назад лежавший в ногах кровати и своим урчанием убаюкивавший малыша, теперь всматривался в темноту сада, где озорной весенний ветер играл с сорванными с деревьев лепестками цветов. Белые и розовые, они кружились над лужайкой и дорожкой, словно последняя зимняя вьюга, выстраиваясь в причудливые, сменяющие друг друга и тут же исчезающие образы. Скрипнула дверь, и в комнату тихонько вошла женщина. Глаза, потускневшие и уставшие за дневными хлопотами, разом потеплели при виде сына. Поцеловав спящего мальчика в лоб и поправив одеяло, она обернулась к окну. Кот отвлёкся от сада и теперь внимательно наблюдал за действиями хозяйки.

– Идёшь? – она направилась к двери. Демонстративно зевнув, гибкий полосатый силуэт неслышно спрыгнул с подоконника и проскользнул под ногами у женщины через порог. Мать, ещё раз взглянув на малыша, вышла следом.

* * *

Время приближалось к полуночи, и Город почти опустел. Редкие прохожие торопились добраться домой, лавочники уже завесили витрины массивными деревянными щитами, а последний трамвай, позвякивая и тяжело взбираясь на гору у старой крепости, давно укатил в депо. Иногда только где-нибудь скрипела или хлопала плохо прикрытая ставня, с которой затеял возню неугомонный ветер; порой мелькал в переулке поджарый бродячий пёс, да время от времени раздавались размеренные шаги полицейского, обходившего свой квартал.

Маленькая полосатая тень на упругих лапах не шла, а скорее плавно перетекала вдоль стены дома. Кот остановился в подворотне, на границе масляно-золотого круга света от ближайшего фонаря, и поднял морду, принюхиваясь к влажному после вечернего дождя воздуху. Из соседней пекарни тянуло поднимающимся тестом – ранним утром там уже будут готовы свежие буханки и нежные белые булочки, которые разберут покупатели. Хлеб унесут с собой рабочие, чья смена на заводах начиналась ещё до восхода солнца, а булочки достанутся хозяйкам – на завтрак для детей и мужей, которые к восьми часам уходили на службу. С другой стороны, из переулка, порыв ветра донёс запах мокрой псины, и кошачий хвост резко дёрнулся, выражая то ли презрение, то ли настороженность.

Справа, где мостовая расширялась, переходя в небольшую площадь с фонтаном в центре, что-то шевельнулось, и полосатый силуэт замер, вглядываясь в темноту. Старый фонтан с вырезанными из камня античными масками и латунными краниками у них во ртах безмолвствовал – воду включали только летом, чтобы любой желающий мог утолить жажду в жаркие дни. Зато на бортике устроилась ещё одна остроухая тень. Чужак выжидал, разглядывая хозяина территории и явно прикидывая свои шансы. Полосатый, чью шкуру покрывали шрамы от десятков подобных стычек, вышел в круг света от фонаря, потянулся и, не спеша, направился к фонтану.

Пришлый кот, чёрный с белым, был заметно меньше и моложе. Он попытался было продемонстрировать презрительное безразличие, но молча и неумолимо надвигавшаяся полосатая угроза вызывала чувство неуверенности. Вспрыгнув на бортик фонтана, хозяин остановился в полуметре от чужака, выгнув спину, с вытянутым в трубу хвостом. В горле полосатого зародился и начал нарастать протяжный кошачий вой – древний клич, вызов на бой – время от времени обрывавшийся резким шипением. Чёрно-белый отвечал неохотно, уже успев пожалеть о своей опрометчивости, заведшей его на чужую территорию. Мелкими шажками полосатый наступал, оттесняя противника к краю мраморного бортика, ещё секунда – и молодой кот должен был бы принять бой или спасаться бегством. Но тут с другого конца улицы, круто уходившей вверх, к старой крепости, донёсся стук каблучков.

Коты разом прекратили спор, одновременно обернувшись на звук. Невысокая тоненькая фигурка, кутающаяся от ветра в короткое пальто, торопливо шагала к площади. Девушка миновала четыре или пять фонарей, когда в той же стороне возник мужской силуэт, явно движущийся следом. Этот, второй, шёл неровно, пошатываясь и спотыкаясь – так бредут те, кто день за днём не знает меры в выпивке, или чересчур коротко знаком с опиумными курильнями. Полосатый, словно забыв о пришельце, которого следовало проучить за дерзость, развернулся к новому противнику. Спина выгнулась, хвост нервно подрагивал, то и дело ударяя по мохнатым бокам, а из мягких подушечек на лапах показались и впились в мраморный бортик фонтана острые, как бритва, когти.

Девушка, видимо, знала, что за ней кто-то идёт, потому что несколько раз оборачивалась на ходу и старалась ускорить шаг, но скользкие булыжники мостовой тут же превращались в коварные выбоины и ямки, заставлявшие спотыкаться. Мужчина, похоже, ещё сам толком не осознал намерений, зарождавшихся в одурманенном мозгу, но упорно тащился вслед за хрупкой фигуркой, делая в своих стоптанных башмаках один шаг на каждые два её и медленно, но неотвратимо, нагоняя. Коты переглянулись, два мохнатых силуэта одновременно спрыгнули с фонтана и, метнувшись вдоль зданий по обеим сторонам улицы, растаяли в темноте. Девушка выскочила на пустую площадь, торопливо пересекла её до середины и в нерешительности замерла: на боковой улице, куда она собиралась свернуть, не горел ни один фонарь, и луна, как назло, в очередной раз полностью скрылась за бегущими по небу тучами. Шаркающие шаги приближались, женский силуэт, смутно различимый в темноте по светлому пальто, отчаянно повернулся в одну сторону, потом в другую, словно пытаясь найти на площади хоть какое-то укрытие…

Тишину ночи прорезал резкий кошачий визг, какой обычно сопровождает стычку между двумя представителями этого племени. По правую руку в одном из переулков загрохотали опрокинутые мусорные баки, и утробно взвыл сторожевой пес, словно решивший могучим рёвом разнять дерущихся котов. По левую руку, на боковой улице, в темноту которой не решилась свернуть девушка, с треском лопнула петля на ставне галантерейного магазина, и тяжёлый деревянный щит одним концом с грохотом обрушился на мостовую. Прямо перед пьяно покачивавшейся на ходу мужской фигурой пулей через улицу пронеслось что-то маленькое и мохнатое, заставив бродягу от неожиданности попятиться. Запутавшись в собственных ногах, мужчина, невнятно бормоча ругательства, упал навзничь.

Послышались размеренные шаги, и на площадь из переулка вышел полицейский в высоком форменном шлеме и накидке от дождя, с фонарём в руке. Скрипнула дверь: галантерейщик, живущий над своим магазином и разбуженный грохотом, спустился поправить упавший ставень. Женская фигурка вдруг разом обмякла, будто избавившись от терзавшего её страха. Ощущение угрозы растаяло в воздухе, и девушка, свернув на нужную ей улицу, быстро зашагала дальше. Завидевший полицейского бродяга поспешил скрыться в противоположном направлении. Два кошачьих силуэта, едва различимые в темноте, провожали взглядами хрупкую фигурку в светлом пальто, пока она не исчезла за следующим поворотом. После этого чёрно-белый вернулся на своё место на бортике фонтана, а полосатый, мягко шагая на упругих лапах, неспешно направился вдоль спящих домов в сторону старой крепости.

* * *

На заросших травой полуразрушенных бастионах было пусто и тихо. Редкие фонари в парке, примыкавшем к крепости, освещали только отдельные участки петляющих дорожек, однако не могли развеять тьму над толстыми крепостными стенами и осыпающимися кирпичными башенками. По вечерам этим пользовались влюбленные парочки, чьи поцелуи, шёпот и смешки скрывали здешние кусты и деревья, но сейчас люди ушли, оставив парк и крепость ночи, дождю и ветру.

Кот медленно пробирался по границе газона и асфальта, аккуратно огибая небольшие лужицы. Время от времени он останавливался, поднимая к небу морду, настораживая уши и топорща усы. Для человека ночь жила лишь неясными звуками дремлющего Города, но чуткому полосатому она рассказывала гораздо больше. Вот сонно заворочались голуби, селившиеся в пустых гулких казематах одной из сторожевых башен. Где-то далеко-далеко, на самом краю парка, прозвучали шаги смотрителя, обходившего его по периметру. В одном из полузасыпанных подвалов, куда даже при свете дня не спускались обыватели – из-за риска быть погребёнными заживо под расшатанной кладкой – прошуршала крыса, и этот звук заставил кота облизнуться.

Гибкая тень пробралась через крупную решетку, перегораживавшую проход на сбитые ступеньки старой лестницы. Затем проскользнула до массивной двери в казематы и, юркнув в щель между косяком и обитой ржавыми железными полосами створкой, скрылась в темноте подвалов. Некоторое время царила тишина, нарушаемая только шорохом полуголых ветвей на деревьях, которые раскачивал ветер. Потом вдруг где-то в недрах старой крепости глухо загудело, заскрежетало, загрохотало – и тут же смолкло. Из неплотно притворённой двери выпорхнуло и развеялось в ночном воздухе облачко пыли от старого кирпича и извёстки: источенный дождями и временем свод каземата обрушился позади полосатого, отрезав его от выхода.

Кот, отпрыгнувший в сторону при первом треске разрушающейся кладки, и со вздыбленной шерстью наблюдавший, как в проход валятся камни, кирпичи и земля, огляделся по сторонам. Он хорошо знал путь от ржавой двери вниз, туда, где когда-то в погребах с низкими сводчатыми потолками хранили бочки с порохом, а позже – ящики со снарядами. В этом лабиринте, пахнущем плесенью и пылью, водились большие толстые крысы, достойная добыча для охотника. В глубине, под многометровой толщей земли, на которой снаружи нерушимо покоились основания стен и башен, встречались ещё лестницы и лазы наверх, но все они давно осыпались, и выбраться через них было невозможно.

Полосатый двинулся дальше, осматривая подвал за подвалом. Крысы, напуганные грохотом, разбежались, и в казематах теперь повисла плотная тишина, как будто сам воздух, которого здесь вечно не хватало, сгустился до чернильной темноты. Кот ступал мягко, обходя попадавшиеся на пути кирпичи и камни, а в одном месте внимательно обнюхал насквозь проржавевшую каску с пикой на макушке, лежавшую в коридоре. В каске скопилось немного воды, но она отдавала железом и плесенью, и пить её кот не стал. А затем в одном из закоулков подземного лабиринта гибкий кошачий силуэт вдруг замер, вглядываясь в темноту и смутно припоминая что-то далёкое, бывшее, кажется, в одной из прошлых семи жизней. Он будто бы бывал уже в этой комнатушке: каменная полка вдоль стены под самым потолком, трухлявая дверь, еле держащаяся на последней петле – и тёмный провал трубы, перегороженный намертво приржавевшими лопастями вентилятора.

Полосатый мяукнул, и эхо разнесло его голос по подвалам, заставив испуганно притихнуть крыс, вновь было зашуршавших. Он вспомнил тепло матери – маленькой бело-рыжей уличной кошки, отыскавшей для своего гнезда самое укромное местечко в старой крепости. И глаза отца, похожие на две плывущие в ночи звёздочки – глаза большого полосатого, будто с подпалинами на шерсти, кота, лишившегося в одну из морозных зим половины правого уха. Вспомнил, как отец притаскивал убитых крыс, воспитывая у малышей охотничий инстинкт, и как задал трёпку самому младшему и самому нахальному, когда тот вознамерился исследовать трубу на стене и, вцепляясь коготками в полусгнившие стойки деревянного стеллажа, вскарабкался наверх.

Это маленький и нахальный стоял теперь посреди комнатушки и смотрел на ту самую трубу. За минувшие годы стеллаж окончательно развалился, но для взрослого кота добраться до воздуховода в один прыжок не составило труда. Протиснувшись между ржавыми лопастями, полосатый пошёл по трубе, сначала тянувшейся словно бы в никуда, но постепенно начавшей забирать вверх, всё выше и выше, пока чуткие кошачьи усы не уловили дуновение свежего влажного ветерка из ночного парка. Впереди замаячили прутья решётки, с виду толстые и прочные, но от толчка мохнатого лба рассыпавшиеся на мелкие кусочки ржавого железа. Кот осторожно выбрался через пролом наружу – и оказался на узеньком каменном пятачке у похожей на бойницу отдушины, выходившей в крепостной ров метрах в десяти над землёй.

Отвесная стена и асфальт пешеходной дорожки внизу не оставляли никакой надежды на мягкий прыжок. Полосатый примерился несколько раз, но, поняв, что спуститься отсюда невозможно даже с кошачьей ловкостью, жалобно мяукнул. Говорят, что суровые божества маленьких лохматых бродяг дают им девять жизней именно затем, чтобы после не отвечать на мольбы. Семь своих жизней кот уже оставил позади, а предстоящий прыжок грозил обойтись в две последних. Полосатый снова примерился к старой стене, где грубо отёсанные массивные камни перемежались полосами осыпающейся кирпичной кладки – и снова отчаянно мяукнул.

Может быть, суровые божества в первый и единственный раз смягчились. Или они изначально записали то, что должно было произойти в судьбе бывшего уличного котёнка – удачу, сродни той, которая однажды привела его из переулков в собственный дом. Но на пешеходной дорожке послышались неспешные шаги, и из-за углового бастиона появился мужской силуэт: длинное пальто и шляпа с мягкими полями, под которой равномерно вспыхивал огонёк курительной трубки. Кот замер на выступе, настороженно всматриваясь в прохожего, а мужчина тем временем поравнялся с отдушиной и, остановившись, поднял голову вверх, спокойно разглядывая едва различимый в лунном свете кошачий силуэт на фоне тёмного провала.

– Привет, братец, – раздался бархатистый низкий голос, отдалённо напоминавший кошачье мурлыканье. – Эх, бедолага…

Полосатый молчал. Прохожий вынул изо рта трубку, перевернул и осторожно постучал ею о стену, вытряхивая пепел и последние искорки. Затем спрятал трубку в карман пальто и, протянув к коту руки, велел:

– Прыгай.

Полосатый жалобно мяукнул, переступая на месте лапами.

– Прыгай, говорю. Давай.

Кот прыгнул. Почувствовал толчок, когда его подхватили руки в кожаных перчатках – и повис на них с колотящимся от волнения сердцем.

– Ну-ну, братец, не волнуйся. Всё уже. Всё, – мужчина, зубами стянув с одной руки перчатку, гладил мягкий полосатый мех. – Как же тебя угораздило туда влезть, а?

Кот мяукнул, будто извиняясь за доставленное беспокойство и одновременно благодаря спасителя. Полосатый в этот момент удивлялся сам себе: редко ластившийся даже к хозяевам, навсегда оставшийся наполовину уличным дикарём, он спокойно лежал на руках вновь зашагавшего по дорожке в крепостном рву мужчины, и чувствовал, как от поглаживаний незнакомца по телу разливается приятное тепло. Запрокинув голову, кот попытался рассмотреть лицо чужака, и увидел пушистые усы с проблесками седины, крупный нос да тёмные глаза с насмешливыми морщинками в уголках. И где-то на самом донце зрачков – едва заметный отблеск то ли фонарей, то ли луны, похожий на две плывущие в ночи звёздочки.

Они добрались до края парка, пересекли улицу, и здесь мужчина опустил кота на тротуар.

– Ну что, домой. Доброй ночи, братец.

Часы на церковной колокольне пробили второй час ночи. Кот, подняв хвост трубой, неспешно затрусил вниз по улице, обернулся один раз – незнакомец всё ещё стоял на перекрёстке, провожая взглядом кошачий силуэт, почти растаявший в темноте – а когда обернулся снова, под фонарём уже никого не было.

* * *

Когда-то Малиград был местом модных магазинов, крупных торговых контор, роскошных особняков и изысканных ресторанов. Земля здесь стоила очень дорого, но это не мешало всё новым и новым анфиладам зданий раскидываться на узкой полоске между Рекой и подножием высокого холма. В прежние времена для купца иметь лавку на Малиграде было всё равно, что обзавестись верительными грамотами от самого императора. В здешних заведениях выступали самые знаменитые из приезжавших в Город артистов и музыкантов, здесь появлялись все тогдашние новинки, от последних веяний моды до первых неуклюжих автомобилей.

Время и войны внесли свои коррективы в кварталы Малиграда. Былая роскошь померкла и уже не вернулась, земля из дорогой превратилась в никому не нужную, конторы и магазины закрылись. Взамен особняков теперь теснились и карабкались один на другой разномастные дома, не считаясь ни со стилями, ни с эпохами, ни даже с простейшей геометрией. Остатки старых стен вмуровывались в новую кладку, окна пробивались, где душа пожелает, ко многим дверям даже на вторых и третьих этажах сооружались собственные лесенки – и теперь Малиград превратился в живописное, но изрядно потрёпанное жизнью скопище балконов, балкончиков, мансард, полуподвалов, переходов и крохотных двориков. Взамен финансовых воротил и светских красавиц в здешние комнатушки въехали бедные студенты и непризнанные художники, фабричные работяги и ремесленные подмастерья, перебравшиеся в Город в поисках заработка крестьяне, мелкие лоточники с соседнего рынка и рыбаки с Реки. На протянутых от стены к стене и от окна к окну верёвках сушилось бельё, на подоконниках в тёплое время года стояли горшки с геранями, ловившими редкие в нагромождении стен и крыш лучики солнца. По вечерам воздух наполнялся запахами готовящихся ужинов – чаще всего картошки с рыбой – и угля из печных труб. Сюда редко заглядывали городские чиновники, ещё реже – добродетели из разных попечительских советов и благотворительных обществ. Зато до глубокой ночи здесь звучала кипучая, суетливая, вечно бегущая вперёд жизнь. Беседовали мужские и женские голоса, плакали и смеялись дети, иногда принималась петь канарейка в выставленной у окна клетке или заливался лаем маленький пёс. И всегда, куда ни кинь взгляд, можно было увидеть одного-двух котов.

Полосатый прекрасно знал эти бедняцкие кварталы. Он вырос среди здешних крыш и карнизов, здесь впервые научился добывать в мусоре объедки – когда не удавалось поймать в крепости жирную крысу – и здесь же впервые дрался с теми, кто пытался покуситься на его добычу. Но те схватки за еду не шли ни в какое сравнение с жестокими побоищами, в марте и апреле кипевшими по всему Городу, и особенно на Малиграде, когда начинались кошачьи свадьбы. Полосатый не раз выходил из них победителем, и хотя на его шкуре с каждой весной прибавлялось шрамов, теперь по малиградским кварталам бегали разновозрастные полосатые котята.

Гибкий силуэт, кравшийся вдоль домов в том месте, где делали резкий поворот трамвайные рельсы, а улица переходила в набережную, замер, ловя какую-то весть в уже начавшем сереть предутреннем воздухе. Секунду-другую кот принюхивался и всматривался, а затем, словно молния, сорвался с места, нырнув в ближайшую подворотню. Спустя мгновение чуткие носы бродячих псов по всему кварталу уловили то, что кошачьи усы узнали от ветра чуть раньше: беда, беда, беда! Из глубины скученной массы домов тянуло едким дымом разгорающегося пожара.

Протяжное мяуканье, которое в марте и апреле в Городе можно услышать в любую ночь и в любом квартале, эхом запрыгало в колодце маленького дворика. Не было ещё случая, чтобы кошачья свадьба осталась без внимания со стороны людей – вот и теперь на третьем или четвёртом этаже распахнулось окно, грубый мужской голос выругался, о стену разбилась пустая бутылка. Окно со скрипом захлопнулось, но мяуканье продолжалось. В стену полетела ещё одна бутылка, но и это не остановило пронзительных воплей. Обладатель грубого голоса, ругая, на чём свет стоит, кошачье племя, высунулся из окна – и вдруг оборвал сквернословие, почувствовав запах гари. Мужчина крикнул что-то вглубь своей квартирки, в соседней комнате затеплили лампу, а вскоре один за другим стали просыпаться и прочие жильцы дома, и через несколько минут полуодетые люди высыпали во двор с вёдрами, топорами, ломами.

Горела самая высокая из окрестных мансард. Огонь пока ещё не выплеснулся наружу, но, видимо, вовсю расходился где-то на чердаке, и из-под черепичной крыши уже пробивались тонкие струйки дыма. Запах пожарища становился всё явственней и сильнее, несколько мужчин бросились обратно в дом, на лестнице в подъезде затопали тяжёлые торопливые шаги, а тем временем по узкой полоске карниза, проходящей под самым жёлобом водостока, пробиралась кошачья тень. Вот полосатый силуэт замер, балансируя на пятачке оконного откоса – и запрыгнул в форточку, из которой тянуло нехорошим дымком.

Люди ещё не добрались до двери квартиры, когда кот снова возник в форточке, а внутри зашумели тревожные голоса проснувшихся хозяев. Где-то вдалеке уже разрывали предрассветный воздух резкие сирены пожарных машин, из горящей квартиры соседи, наконец, начали выводить и выносить кашляющих людей, дым из окон и из-под крыши валил вовсю. Полосатый осторожно миновал узкий карниз, и вскоре его силуэт возник на коньке соседней черепичной крыши, с одной стороны залитой жемчужным светом готового вот-вот разгореться утра, а с другой погружённой в последние клочки темноты от уходящей ночи. Маленький мохнатый бродяга обернулся напоследок – и исчез за крутым черепичным скатом.

* * *

Отец читал газету, допивая свой утренний кофе перед тем, как отправиться в контору. Мальчик под присмотром матери нехотя доедал овсянку. Тряпичный бегемот сидел на полу возле его стула, а на подоконнике в первых лучах утреннего солнца дремал полосатый кот.

– Ночью был пожар на Малиграде, – глава семейства пробежал глазами коротенькую заметку под рубрикой «Срочно в номер!». – К счастью, огонь вовремя заметили и потушили. Выгорела часть чердака.

– Слава Богу! – женщина отвлеклась, и сынишка тут же попытался скормить ложку овсянки тряпичному бегемоту. – Там ведь дом на доме, страшно подумать, что было бы, если бы не смогли погасить.

– Сгорел бы весь квартал, – предположил мужчина, откладывая газету. – Пишут, что девочка проснулась и, почуяв запах гари, разбудила родителей и сестер. А репортёру она заявила, будто её разбудил кот.

– Кот? – удивлённо переспросила жена.

– Возможно, это просто последствия отравления угарным газом. Родители уверяют, что кота у них никогда не было.

– Может, стоило бы завести, – задумчиво заметила женщина, отчищая тряпичного бегемота от налипшей каши.