Город спал на зыбкой границе весны и лета, укутанный бархатистой темнотой ночи, по которой, словно мириады светлячков, были разбросаны тёплые жёлтые пятна уличных фонарей. Ветер, резвившийся над широкой гладью медленной реки, время от времени взбегал вверх по склонам холмов, поворачивал скрипучие флюгеры на коньках крыш, иногда постукивал подвернувшейся форточкой, и то тут, то там ерошил кроны деревьев с молодой, ещё не уставшей от зноя и не успевшей пропылиться, листвой.

Мальчик стоял коленями на широком подоконнике, упираясь лицом в сетку, натянутую от комаров в маленьком форточном проёме, и с наслаждением вдыхал запахи ночи. Пахло пылью, которую поднимал с остывающего асфальта озорной ветер – и пряниками, которые в соседнем квартале выпекали в пряничной к завтрашнему дню. К этим ароматам примешивались едва уловимые нотки тюльпанов и последних отцветающих кустов сирени, прохладной свежести, которую приносит с собой тёплая, безоблачная ночь – и поверх всего, на самой границе комнаты и улицы, где-то вровень с комариной сеткой, сильно и ярко пахло сухим деревом старого дома. Тёплый, обволакивающий аромат этот существовал только здесь: чуть отодвинься от окна – домашнее тепло скроет сирень, тюльпаны, пряники; выйди на улицу – пропадёт дерево, каким пахнут только давно построенные, хорошо обжитые, многое на своём веку повидавшие здания.

И потому маленькая фигурка лишь плотнее прижималась к сетке, вырезанной из клочка тюли, а ноздри мальчишки, словно у впервые начавшего различать след щенка, жадно вбирали запахи ночи. Запахи набиравшего силу лета, запахи обещанных приключений и какой-то тайны. Запахи череды беззаботных солнечных дней, растянувшейся далеко-далеко, до самого августа, когда ей должен был прийти конец с первым школьным звонком.

* * *

Осенний туман скрыл предметы, а с ними ватной своей пеленой заглушил и все звуки. Маленький деревенский домик будто плыл посреди белёсого моря, пропали соседи слева и справа, пропала улица и дальний косогор, по которому проходила железная дорога. Даже старая раскидистая груша у самых ворот едва виднелась в этих невесомых, но удивительно плотных, прядях. Доски крыльца потемнели от осевшей на них влаги, с резного края навеса то и дело беззвучно срывались и падали вниз, в пожухлую осеннюю траву, маленькие капельки.

Подросток лет двенадцати стоял, прислонившись к дверному косяку и кутаясь в дедов тулуп. Барашковый воротник пах табаком, крепким чаем и навсегда впитавшимся в шерсть ароматом сосновых стружек – как и руки старого плотника, потемневшие, мозолистые, ловкие с инструментами в мастерской и бережно-ласковые со страницами книг, которые он читал внукам. Но ещё сильнее дедова тулупа, перекрывая его запах, волной накатывал аромат опадающей листвы и древесной коры, отсыревшей штукатурки на фундаменте и мокрого железа массивных воротных петель. Издалека, с косогора, когда в туманной мгле заворачивал к деревне заблудившийся ветерок, долетал пронзительный, щекочущий ноздри аромат креозота, которым пропитывали шпалы, а с другой стороны, из сада, время от временя тянулся тёплый запах коровника.

– Ну что, Лексей, божий человек? – дед вышел из дому, встал рядом, и принялся неторопливо сворачивать самокрутку.

– Не будет холода пока. Дождь заходит, – потянув носом, заявил паренёк. С косогора донёсся пронзительный свист паровоза, и почти тотчас вслед за ним ветер, запутавшийся в ветках груши, принёс с собой запах разогретого, натруженного металла. Старый плотник раскурил папиросу, выпустил облачко дыма, и только затем молча кивнул, словно внук подтвердил его собственные мысли.

Из дому, из неплотно прикрытой двери, потянулась своя волна ароматов: от потрескивающих в печи поленьев, от подошедшего теста и зарумянившихся первых пирожков. Мальчик невольно полуобернулся, повёл носом, а заметивший это движение дед усмехнулся, шевельнув папиросой в уголке рта:

– Пойдём-пойдём, а то ужо ругается бабка – мол, застудишься ишшо.

* * *

Девчушка лет трёх устроилась прямо под ёлкой, стаскивая пёструю обёртку с коробки, в которую был упакован подарок. «Дед Мороз» и «Снегурочка», устроившиеся чуть в стороне в мягких креслах, с улыбками наблюдали за дочерью. Вскоре обёрточная бумага уступила маленьким ручкам, коробка открылась, и под восхищённый вздох девочки на свет явилось странное плюшевое существо – то ли дракон, то ли бегемот с крылышками. Отец так и не смог толком понять, кого они купили, даже когда вместе с женой, после долгих поисков по всем игрушечным магазинам в городе, тщательно упаковывали эту давно озвученную мечту, чтобы потом спрятать подарок под ёлку. Довольный взвизг продемонстрировал, насколько дочка счастлива, но тут девочка перестала тискать плюшевого страшилу и, принюхавшись, обернулась к матери:

– Пилок!

Молодой мужчина едва заметно улыбнулся. Запах пирога только-только пробился в гостиную с кухни, расположенной на другом конце дома, но отец знал, что малышка чувствует ещё и запах смолистой хвои, и мандаринов в вазе на журнальном столике, и сладкий аромат шоколадных конфет, смешавшийся с запахом пёстрой картонной коробки, в которую на фабрике упаковывали такие подарки. Знал, потому что и сам в её возрасте, забравшись под ёлку с красочной книжкой сказок, принюхивался к подступающему Новому году, и так же с нетерпением распаковывал подарки, всегда появлявшиеся будто по волшебству, и всегда сопровождавшиеся этим особым, праздничным набором ароматов.

С возрастом прежнее ощущение чуда стало не таким ярким. Время шло, и однажды хвоя, мандарины, горячий шоколад и старая вата, в которой хранили самые ценные, передававшиеся в семье из поколения в поколение, игрушки для ёлки, превратились в ароматы его ушедшего детства – и праздника, который он сам создавал теперь для дочки. Зато мужчина стал острее чувствовать приближение зимы. Супруга только поёживалась от первых прохладных дуновений, исподволь пробиравшихся на веранду их дома, а он тогда же наверняка узнавал, что минует всего три дня – и ударят настоящие морозы, от которых, если не успеет укрыться снегом, зазвенит каменеющая земля, и затрещат деревья в саду.

Зима пахла острым колким холодом искрящегося снега; мокрой шерстью потёртых варежек, связанных когда-то матерью; дымом из печных труб с кисловатыми нотками сжигаемого угля. Правда, теперь в городе печей почти не осталось, топили газом, но изредка его нос всё же улавливал последние отзвуки, словно долетевшие из дальнего далёка ушедших лет.

Запахи зимы обещали долгий сон под серым сумрачным небом, но они же прятали в себе и первые оттепели, и талую мартовскую воду, и проступавшую из-под снега чёрную сырую землю. А совсем уже после – подсыхавшие на солнце лужайки с первыми ниточками новой травы, и аромат цветущих садов вперемежку с дивным, почему-то именно весной особенно пронзительным и далеко разносившимся от хлебозавода, запахом свежевыпеченного хлеба.

* * *

– Папина дочка, – шепнула ему на ухо жена с лёгкой смешинкой в голосе.

Девочка сидел за письменным столом, по которому были разложены тетради, учебники и канцелярские принадлежности. В комнате пахло только что заточенными карандашами, пластиком новых книжных обложек, тканью ещё ни разу не использовавшегося пенала. Завтрашняя первоклассница полистала учебники, полюбовалась тетрадками, а затем погрузилась в изучение стопки книг, купленных родителями к первому сентября, и внимательно вдыхала нотки типографской краски, бумаги, лака обложек.

– Мамина, – поддержал он их вечную игру.

– Не-не-не, вот сейчас – именно что папина!

Мужчина усмехнулся. На миг вдруг вспомнилось, как в другом, родительском доме – давно построенном, хорошо обжитом и многое на своем веку повидавшем – маленький мальчик в последние дни августа с восторгом рассматривал тетрадки, учебники, новенький ранец, и принюхивался к самому бесценному, с его точки зрения, подарку: десятку книг. Типографская краска, бумага и лак обещали тысячи невероятных открытий – и не обманули.

Он всегда начинал знакомство с книгой именно с запаха, а не с напечатанных строк, и запахи же сохранялись в его памяти куда ярче, чем звуки или образы. Он помнил, как пахли города, в которых довелось побывать – и как солью и солнцем пахло впервые увиденное море. Он узнал горький аромат утрат, как рано или поздно узнаёт его каждый человек – и трудноопределимый, сложный, почти неуловимый аромат настоящей любви, который достаётся лишь немногим.

Он также знал, что бесценным этим даром владеют не все дети, и уж совсем мало кто из взрослых. Что для большинства людей нет никакой разницы между тем, как пахнет весеннее, летнее, осеннее или зимнее солнце, и что многие вовсе не считают, будто у солнца есть какой-то особенный запах. Что попробуй он описать, как пахнет тот или иной цвет – и его сочтут как минимум странным чудаком. Что попробуй он заявить, будто свои ароматы имеются у прошлого, настоящего и будущего времени – и никто просто не поймёт, о чём, собственно, речь.

И, однако, те же самые люди порой смутно улавливали утраченный мир этих особых ароматов, забытый вместе с ушедшим детством. Ощущали случайное прикосновение ветра, нашёптывавшего свои сказки, или промелькнувшее смутное воспоминание, не желающее ясно показаться из глубин памяти. Так не дает покоя давний сон, который невозможно даже связно пересказать, но который время от времени возвращается – и тогда наутро человек просыпается со странным ощущением спокойствия и уверенности, будто кто-то очень-очень добрый пообещал, что всё непременно будет хорошо.

* * *

Аэропорт, шумный, людный и суетливый, пах обещанием путешествий, дальней дороги, в которой сам путь не менее важен, чем конечная точка. В сложном этом концерте запахов сильнее прочих выделялись ароматы кофе из разбросанных там и тут закусочных, шоколада и парфюмерии из дьюти-фри, пластика кресел и дезинфицирующих средств, с которыми только что убирали в зале прилёта.

Мужчина со щедрой сединой в волосах напряжённо всматривался в табло рейсов последние полчаса – пока в заветной строке равнодушно-спокойное «Estimated» не сменилось на «Landed» – а затем с тем же напряжением принялся рассматривать первых пассажиров, спустя некоторое время потянувшихся к выходу. Наконец, в людском потоке мелькнула молодая женщина, одной рукой катившая за собой чемодан, а другой державшая ладошку девочки лет пяти. Малышка немного робела от множества торопящихся вокруг незнакомцев, но, увидев зашагавшего им навстречу мужчину, отпустила руку матери:

– Деда!!!

Маленькие ножки дробно простучали по полу, ручки обвили шею склонившегося над внучкой, смеющегося мужчины. Подхватив девочку, он свободной рукой обнял дочь и поцеловал в щеку:

– Как долетели? – заговорил седой, отбирая у женщины чемодан и быстро шагая к выходу. – Мать уже весь телефон мне оборвала: «Где они?» да «Где они?». Изволновалась. Вот честное слово, в следующий раз пусть она едет встречать, а я спокойно дома вас дождусь!

Дочь едва заметно усмехнулась на это «спокойно», но ответила тем же бодрым тоном, что и у отца:

– Замечательно долетели, проспали как сурки почти всё время. А у вас тут…

– Молозом пахнет! – вставила девочка, с рук деда оглядывая парковку перед аэропортом, на которую все трое как раз вышли. Мужчина на мгновение замер. Окинул взглядом горящие осенним нарядом деревья по периметру автостоянки, лёгкую туманную дымку, затянувшую лежащий вдали город, отсыревшую пожухлую траву на газоне – и вопросительно посмотрел на дочь. В глазах молодой женщины блеснули озорные искорки:

– Учится понемногу. Там всё иначе, но там – её город. А мой – здесь. И я очень хочу, чтобы она узнала, какой у него запах.