Осень в этом году наступила точно по календарю – утро первого сентября выдалось прохладным, долго висела над землёй туманная дымка, превращавшаяся на уровне седьмых-восьмых этажей в плотное серо-белое покрывало. Но к полудню солнышко всё-таки рассеяло последние клочки водянистой завесы, оставив лишь высоко в небе пару облаков – и к вечеру над городом раскинулись на чёрном полотне редкие скромные звёздочки, не способные соперничать с морем электрических огней внизу.

На двадцать седьмом этаже, в большом эркере, превращённом целиком в удобный широкий диван, расположились трое. Девочка лет пяти обнимала игрушку, изображавшую какого-то зубастого, широко улыбающегося монстрика. Мальчик, на год или два старше сестрёнки, весь вечер расстреливал пульками-присосками стены квартиры, и теперь забрался на диван, не выпуская из рук огромный – чуть не с него самого – «бластер». Оба слушали невысокого худого старичка в аккуратно отглаженных брюках и белоснежной, в тонкую синюю полоску, рубахе с закатанными до локтей рукавами. Старичок рассказывал, а дети, позабыв про игрушки и про то, что вот-вот придёт пора ложиться спать, жадно впитывали каждое его слово.

– Помните про тролля, который построил мост? Я ведь ничего не придумал, правда? И мост действительно существует? Когда в следующий раз поедете по нему на тот берег, посмотрите вправо – домик тролля стоит внизу, у самой воды. Маленький домик с серой шиферной крышей, заросшей мхом так, что она кажется зелёной полянкой. Её почти заслонили старые вязы, но осенью листья с них опадают, и домик будет хорошо видно.

– А вон там, – продолжал рассказчик, показывая в окно на широкую тёмную полосу справа, разделявшую надвое городские огни, – был Русалочий остров.

Детские головы одновременно повернулись к окну, вглядываясь в осенний вечер.

– Не Русалочий, а Корабельный! – с важным видом поправил мальчик. – Я знаю, мы там были, там ещё музей и лодочки.

– Корабельный – это совсем другой, а Русалочий был рядом с ним. Тогда не было плотины, и река возле старой церкви разделялась на много проток и рукавов, которые текли вокруг островов. Корабельный так назвали, потому что там стоял цейхгауз – склад с разными припасами для кораблей и флота. За ним был Лесной, на котором оставалась последняя заповедная дубовая роща. Ниже от Корабельного был Русалочий, и ночью русалки водили там свои хороводы на поросшем травой лугу, вокруг кривой старой сосны.

– Как они водили, если у лусалок хвостики? – недоуменно посмотрела на деда девочка.

– Нету у них никаких хвостиков, – усмехнулся старик. – У них такие же белые ножки, как и у тебя. Только людям в их хороводах плясать незачем. К тому же здешние русалки очень обиделись, когда построили плотину, и пришла большая вода, залившая их остров и соседние. Говорят, они долго пакостили тем, кто жил на берегу, или оказывался у реки в ночное время. Там, где сейчас по-соседству с церковной колокольней тянется длинный парк, была Рыбачья слобода, и как только наступал вечер, на её улицах было не найти ни человека, ни огонька. Но потом весь берег между трёх мостов одели в камень и железо, а слободу и вовсе снесли как есть целиком, и русалки перестали там появляться.

– Они совсем-совсем усли? – с сожалением поинтересовалась девочка, всматриваясь в тёмную полосу водохранилища вдали.

– Говорят ещё, – хитро блеснули глаза деда, – что ближе к плотине, на нашем берегу, где уже кончаются дома и начинается лес, стоит на мысу древний дуб-великан. И трава вокруг него никогда не растет – как будто её вытоптали, когда водили хороводы.

Девочка пискнула и уткнулась в своего плюшевого монстрика. Мальчик, ещё какое-то время разглядывавший из окна далёкую гладь черной воды, посмотрел на деда:

– А великанов ты когда-нибудь видел, деда? Или драконов?

– Драконов уже давно никто не видел, – вздохнул старик. – Сам посуди, разве осталось ещё над городами место для драконов? Когда люди поднялись в небо на первых дирижаблях и аэропланах, небо перестало принадлежать драконам. А теперь туда поднимаются дома…

При последних словах мальчик невольно взглянул вниз, где, будто клочки травы, застыли во дворе деревья. Казавшиеся с высоты игрушечными автомобили спали на парковках, и уличные фонари походили на крохотных светлячков.

– Дома стали похожи на горы, а люди сами будто превратились в великанов. Драконы любили своё небо, и звёзды, которые теперь совсем не видно из-за огней больших городов. Я слышал, что драконы ушли в самые дальние, самые глухи уголки нашей планеты, где горы ещё настоящие горы, а звёзды – это звёзды, и где всё небо принадлежит только им одним.

Помолчав немного, рассказчик покосился на притихших детей, улыбнулся, и продолжил:

– А вот великаны остались. Они, правда, стали теперь помельче, ведь очень уж неудобно искать себе квартиру и покупать одежду, когда в тебе три-четыре метра росту, так что нынешние великаны не выше двух с половиной. Один такой живёт совсем рядом, он всегда носит зелёную мягкую кепку с широким козырьком, а когда холодает – надевает ещё и тёплый жилет из чёрной овечьей шкурки. Нос у него похож на большую картофелину, а борода рыже-серая, будто пепел на горячих углях, и постоянно встопорщенная. Но незачем его бояться, это очень добрый великан, уж я-то знаю!

– Мама говорит, что сказки – это только придумано, и ничего этого никогда не было, – неуверенно заметил мальчик.

Дед с интересом посмотрел на него, склонив голову на бок, будто задумался. Потом ответил:

– Сказки живут тогда, когда в них верят, и потому обязательно нужно, чтобы люди придумывали и рассказывали сказки. Ведь почему, собственно, то, что придумано, не может быть правдой? Мама просто взрослая, а когда человек становится взрослым – он уже не помнит, как это: быть ребенком. Но сказки помнят, и сказки никогда не обманывают…

Старичок говорил и говорил, а дети, то глядя в окно, когда он снова куда-нибудь указывал, то переводя взгляд на деда, жадно впитывали каждое его слово.

* * *

– Они уже, наверное, легли. Вот мой телефон, а это – номер ресепшн отеля, если вдруг не дозвонитесь. Холодильник полон, меню – на дверце, под красным магнитом. Купание…

– Не волнуйтесь, мама меня проинструктировала, – молодая девушка улыбнулась, и женщина лет тридцати пяти, торопливо застёгивавшая на запястье браслет часов, осеклась на полуслове.

– Жаль, что Марья Васильевна не смогла сама приехать, – всё ещё с нотками сомнения в голосе сказала она.

– Мы с ней постоянно на связи. Всё будет хорошо, – уверенно сказала девушка.

– Что ж… Идёмте, познакомлю вас с детьми, пока они ещё не уснули. Такси вот-вот будет.

Они вошли в детскую. Девочка, сидя на своей кровати, наряжала зубастого монстрика в яркую клетчатую пижаму. Мальчик на своей кровати читал книжку.

– Солнышки, мне пора. Знакомьтесь: это Лена, дочка Марьи Васильевны. Она присмотрит за вами эти четыре дня.

Дети посмотрели на няню. Марью Васильевну они любили – она пекла им вкуснейшие пирожки с яблоками и разрешала лечь на полчаса позже, если только они проведут эти полчаса уже в кроватках и не будут шуметь. Лена улыбнулась, сделавшись очень похожей на свою мать, и дети невольно заулыбались в ответ.

– Видите, они сами знают, когда пора в постель.

– Нас дедуска укладывает! – сказала девочка, устраивая своего монстрика под одеялом, и забираясь следом.

– Дедушка? – брови Лены растерянно поползли вверх.

– Это у них воображаемый дедушка, – тихо шепнула хозяйка квартиры. – Психологи говорят, что такое вполне нормально для их лет, просто фантазии. К тому же от этих фантазий одна только польза.

Мать поцеловала детей, и вместе с няней вышла из комнаты, погасив свет.

* * *

Лунные дорожки в эркере, переплетаясь с тенями, чертили причудливый узор – будто невысокий худой старичок с лёгкой улыбкой всматривался в отъезжающее от дома такси. Жучок-автомобиль далеко внизу мигнул на прощание красными огоньками, притормозив перед выездом со двора на улицу, и скрылся в ночи.

Силуэт в эркере стал быстро уменьшаться, сжался, уплотнился – и вскоре вместо старичка на диване оказался мохнатый клубок размером с крупного кота. Клубок тихонько спустился с дивана, продемонстрировав короткие ручки и ножки; в лунном свете мелькнуло крошечное личико, похожее на лицо старика, только теперь щедро украшенное бородой, усами и бакенбардами, в которых почти целиком утонули и длинный нос, и внимательные насмешливые глаза.

Домовой подоткнул у девочки одеяло, поправил на тумбочке возле кровати мальчика книгу. Бесшумно открылась и вновь затворилась дверь детской; по коридору, подсвеченному приглушёнными дорожками встроенных в стены ночников, прокатился мохнатый клубок. Домовой заглянул на минутку в кухню – Лена за столом смотрела на планшете фильм, время от времени делая глоток из кружки с чаем. Клубок неслышно пробрался в ванную комнату и исчез в вентиляции: этим вечером у домового было ещё одно дело.

Крохотный и очень грязный котёнок, сжавшись в комок и подобрав под себя лапы, сидел в отверстии подвальной отдушины. Сетчатой заглушки на ней давным-давно не было, и при желании котёнок мог бы спрятаться в самом подвале – но оттуда неприятно тянуло запахом сухого застоявшегося воздуха и крыс. Снаружи же время от времени слышался, раскатываясь коротким эхом по соседним дворам, лай бродячей стаи. Это они-то и загнали сюда маленького бродягу, родившегося далеко внизу, в переулках у реки, где ещё уцелели одноэтажные домики под шиферными и железными крышами, и тенистые сады с укромными уголками.

В одном из таких уголков в конце июня, почти на самый Видовдан, у бездомной кошки появились трое котят. Мама-кошка была трёхцветной, но её окраску унаследовала только средняя, единственная дочка, а вот сыновья получились в папу: чёрными, как ночь, с белоснежными манишками и носочками.

Младший сейчас и сидел в подвальной отдушине, чувствуя, как в животе урчит от голода. Любопытство привело котёнка из покосившегося сарайчика сперва в заброшенный одичавший сад, а оттуда на сонную улочку, где внезапно появились собаки. В панике он бросился бежать в противоположную от сада сторону, скатился по отвесному склону, оказался в бетонном русле ливневки – счастье ещё, что сухой в тот день – и помчался по нему, что было духу. Только многочисленные перекрытия, то из изъеденных ржавчиной железных решёток, то из поросших мхом бетонных плит, спасали его от идущей по пятам стаи.

В конце концов котёнок забился в совсем уже узкую трубу одного из стоков, и там провёл ночь, засыпая, вздрагивая, снова засыпая, и снова просыпаясь, когда собачья перекличка слышалась где-то поблизости. Утром он не рискнул вернуться, и пошёл по ливнёвке дальше, а она, взбираясь всё выше, привела его из лабиринта улочек с одноэтажными домиками в царство башен из стекла и бетона. Здесь он попытался было найти возле мусорных баков что-нибудь съестное, но от коробок с кормом, которые выставляли жители окрестных домов, малыша отогнали здешние коты – и с самого полудня до глубокого вечера он просидел в спасительной отдушине, не зная, как быть дальше.

– Ну что, сердяга, бедствуешь?

Измазанный в грязи комочек впервые за два дня позволил себе жалобно мяукнуть в ответ – и тут же замолчал, всматриваясь в стоящую перед ним мохнатую тень. Тень говорила как человек, но котёнку почему-то показалось, что на него взглянули глаза матери-кошки.

– На-ка…

Маленький бродяга с жадностью набросился на предложенную сосиску, а когда та исчезла, принялся облизывать усы, с интересом разглядывая своего благодетеля. Домовой кивнул, словно убеждаясь в уже принятом решении:

– Вот что, братец. Есть у меня для тебя работёнка. Идём.

И котенок засеменил через двор за мохнатым клубком.

* * *

Подсвеченная экраном телевизора, пожилая женщина спала в кресле. Вязание лежало у неё на коленях, а руки – натруженные, постаревшие раньше своей хозяйки – вытянулись на подлокотниках. На журнальном столике, справа от кресла, застыл так и не зазвонивший этим вечером мобильный телефон.

Далёкое мяуканье будто само было порождением сна, но всё же женщина шевельнулась, забормотала привычно:

– Иду, Баська, иду! – и, разбуженная собственным голосом, проснулась окончательно.

В квартире было тихо и темно, только тикали на стене часы, да на экране беззвучно шевелил губами ведущий какого-то ночного ток-шоу. Женщина отыскала выключатель, и мягкий свет торшера разлился вокруг. Взяла со столика пульт, выключила телевизор, проверила телефон – и вздохнула: видно, дети заняты, сегодня уже не позвонят.

В кухне у холодильника так и стояли две мисочки, чисто вымытые и совершенно пустые: рука не поднялась выкинуть. Хозяйка квартиры медленно прошла к чайнику, щёлкнула кнопкой.

И тут мяуканье раздалось снова.

Оно было всё таким же далёким и слабым, но явно реальным. Женщина недоуменно прислушивалась, крутя головой, затем подошла к входной двери и приложила ухо к обивке. В подъезде, как и во всём доме, было тихо, но секунда, другая, третья – и вдруг по лестничной площадке разнёсся жалобный кошачий плач.

Крохотный и очень грязный котенок, сжавшись в комок и подобрав под себя лапы, сидел на придверном коврике. Удивляясь про себя, как это он мог попасть в закрытый подъезд, да к тому же на пятнадцатый этаж, женщина нагнулась над маленьким бродягой. Тот перестал мяукать и теперь с любопытством разглядывал её, а в тёмном уголке за мусоропроводом, усмехаясь в усы, притаился домовой.

– Вот погоди, ты его ещё искупаешь, – довольно бормотал он себе под нос, наблюдая, как за ними закрывается дверь квартиры. – Носочки-то и манишка у него аккурат баськины…

* * *

– Завтла?

– Завтра, завтра, – Лена поправила на девочке дождевичок, и та устремилась вслед за братом, весело шлёпавшим по лужам в своих резиновых сапожках:

– Завтла мама плиедет!

– Знаю, – важно подтвердил мальчик, беря сестрёнку за руку.

Дети и няня шли по широкой аллее, на которую утренний дождь сбил первые жёлтые листья. В воздухе ещё висела лёгкая водяная морось, но сильный восточный ветер, всю ночь нагонявший на город потоки ливня, совсем стих. Было не по-осеннему тепло, шум от автомобильного потока долетал в сердце парка лишь отдалённым неясным гулом, и если бы не аккуратные дорожки, да не расставленные местами скамейки и урны, можно было подумать, что они оказались в настоящем лесу.

– А помнись, деда говолил, цто тут зивёт кот уцёный? – девочка с любопытством оглядывалась. – А поцему мы его не видели?

– Наверное, прячется, – задумчиво ответил мальчик.

Они свернули на боковую дорожку, в самом начале которой из высокой живой изгороди был устроен зелёный тоннель, но не успели пройти и половины его, как противоположный вход закрыл собой кто-то очень большой.

Дети смотрели в изумлении: зелёная мягкая кепка с широким козырьком упиралась в переплетающиеся наверху ветви, из-под оранжевого светоотражающего жилета с логотипом коммунальных служб виднелся ещё один – тёплый, из чёрной овечьей шкурки. В руках великан держал огромные садовые ножницы, которыми аккуратно выравнивал изгородь; несколько листков прилипло на рукава его свитера, а один даже запутался в рыже-серой встопорщенной бороде. Прекратив стрижку, он повернулся к замершим на дорожке брату с сестрой. Над носом-картофелиной внимательно смотрели на ребят тёмные глаза, от которых разбегались лучики улыбчивых морщин.

– Ну, куда же вы так торопитесь! Вон и няня вас чуть не потеряла! – пробасил он, показывая на торопливо догонявшую детей Лену. – Простите, – обратился он уже к ней, – но северные ворота сегодня закрыты, мы их только утром покрасили. Придётся вам возвращаться снова через южные.

– Ничего страшного, – улыбнулась девушка, беря за руки своих подопечных. – Мы прогулок не боимся, правда? – дети кивнули. Лена посмотрела на великана: – Они и вовсе предлагали сегодня пойти пешком до самой набережной, представляете?

Все трое отправились по аллее в обратную сторону, но девочка, то и дело оглядывавшаяся назад, вдруг забормотала, дёргая брата за рукав:

– Смотли! Смотли!

Мальчик обернулся. Великан продолжал подстригать живую изгородь, а позади него на дорожке, внимательно наблюдая за работой, сидел большой чёрно-белый кот.