Люди приходили с юга и севера, с востока и запада – в котловину между седых гор, на берега неглубокой, но быстрой и грозной реки. Год за годом и век за веком, принося с собой веру своих предков, сохраняя на новом месте однажды установленный уклад, упрямо цепляясь за прошлое в любых мелочах. Прошлое – память, человек без прошлого – человек без памяти. Что передаст он своим детям? Что расскажет своим внукам? Человек без памяти – как дорожная пыль: оставленный в ней след заносит неугомонный ветер, и песчинки ложатся одна к одной, будто никто и никогда не шагал по дороге. Кто вспомнит о том следе?

Люди приходили и оставались на этой земле. Как кусочки мозаики ложатся один подле другого, так на перекрёстке дорог рождался Город. Ряды теснящихся друг к другу домиков взбирались по крутым, затянутым туманом, склонам горной долины. К небу под серыми тучами поднимались колокольни и минареты. Узкие петляющие улочки переходили в лабиринт таких же узких торговых рядов, над которыми постоянно плыл запах кофе, жареного мяса и свежего хлеба. Звенели молоточки медников, шаркали по булыжным мостовым тысячи ног, сотни голосов сливались в нестройный гул вечно движущейся, спешащей толпы, над которой время от времени проносился протяжный зазыв водоноса.

Казалось, Город родился не по какой-то причине, а вопреки. Вопреки прокатывавшимся через долину войнам. Вопреки расцветавшим и вновь рушившимся в прах царствам. Вопреки тем, кто в слепой ярости призывал истребить всех, молившихся и веривших иначе. Вопреки реке и ручьям, которые из-за таявшего в горах снега выходили из берегов и сметали со склонов храмы, мечети, домики, рынки, дворцы. После каждого пожара, после каждого набега врагов, после наводнений и землетрясений, погромов и смут Город вновь оживал. Для чужестранцев, заглядывавших в котловину между седых гор, всё происходящее выглядело чудом, но чудом это не было. Была память – о пролитой крови и о предках, чьи могилы зарастали травой на крутых склонах долины. Было упрямство, не позволявшее уйти, не дававшее самому выдернуть и уничтожить свой кусочек причудливой мозаики. И была вера, дававшая силы начинать заново, когда от усталости и тоски опускались руки и подкашивались ноги.

* * *

Луч солнца, разорвавший серую пелену апрельских туч, пересёк небосвод и растерянно замер на пустынной булыжной мостовой. Холодный ветер с ещё покрытых снегом гор гнал по безлюдному рынку обрывки газет, листы растерзанных книг, пакеты. Содранный им со стены вербовочный плакат упал перед ступеньками собора и остался лежать там, словно приклеенный. Сквозь гербовый щит и строчки призыва медленно проступало грязно-бурое пятно не успевшей до конца засохнуть крови: час тому назад миномётная мина убила перед собором шестерых.

На чердаке пахло пылью, рассохшимся от старости деревом, кошками и тем неуловимым запахом вечной кухни, которым с годами обрастают небольшие дома, но который никогда не поселяется в многоэтажках. Снайпер с позывным «Кошава» за укрытием из поломанных стульев, комода и изъеденных молью ковров был практически неразличим, зато ему в оптический прицел был прекрасно виден противоположный берег реки. Обмотанный тряпьём ствол винтовки время от времени чуть смещался: рыночная площадь. Собор. Пустые провалы окон на единственной уцелевшей стене разрушенной четырёхэтажки.

Дольше всего прицел задерживался на здании городского совета, стоявшем у самой набережной, метрах в трёхстах от его позиции. Внутри этой высотки пожар уничтожил всё, что могло гореть, и теперь к небу поднималась исполинская обугленная головешка в двадцать этажей. Там, среди чёрных дыр, оставленных попаданиями тяжёлой артиллерии, скрывался и выжидал вражеский стрелок, «работавший» по линии окопов на гребне холма и записавший на свой счёт уже несколько десятков бойцов – в том числе трёх снайперов. Кошава и его напарник с позывным «Кава» были откомандированы на этот участок фронта неделю назад: последняя попытка командования избавиться от хитрого и вконец обнаглевшего стрелка. Теперь бойцы бригады, удерживавшей позиции возле старого еврейского кладбища, в напряжении ждали, чем закончится эта охота.

Налетевший ветер принялся яростно трепать и рвать облака, разгоняя их с небосклона. К первому солнечному лучу добавились ещё, и ещё, пока, наконец, измученный войной Город не залили золотистые потоки света. Солнце только-только поднялось над горами, и теперь оно оказалось почти за спиной у засевшего на чердаке снайпера – сделав полумрак его укрытия совершенно непроглядным для взгляда снаружи и одновременно высветлив каждую комнату и каждый оконный проём в высотке за рекой. В ту же минуту выше по улице раздался хлёсткий хлопок выстрела: это напарник, как и было условлено, отвлекал внимание противника. Кошава приготовился – он знал, что сейчас Кава, оставив вместо себя «куклу», уже ушёл с позиции. Вопрос был лишь в том, насколько быстро на другой стороне сумеют вычислить место выстрела, и клюнет ли на приманку вражеский снайпер.

В глубине одного из помещений сгоревшего городского совета блеснуло, и одновременно с противником выстрелил выжидавший Кошава. От стены будто отделился кусок штукатурки: бесформенное чёрно-серое пятно рухнуло на пол. Снайпер ещё секунду всматривался в прицел, потом подхватил горячую гильзу, выбрался на ржавую пожарную лестницу с противоположной от реки стороны дома, и дворами ушёл к своим.

* * *

В подвале, превращённом в казарму, собрались почти все бойцы их взвода. В тёплом полумраке плыли облачка табачного дыма и гомон голосов. Кошаву, вошедшего первым, встретили возгласы приветствий:

– Добро!

– Хвала!

Не отвечая на посыпавшиеся со всех сторон вопросы, снайпер прошёл к своей койке, закурил и, замурлыкав под нос какую-то бессвязную мелодию, принялся разбирать винтовку. Обступившие его бойцы тревожно переглядывались: они уже знали, что обманчивое это мурлыканье означает у Кошавы едва сдерживаемую ярость. Заскрипела дверь и, пригнувшись, в подвал вошёл худощавый Кава. Внимательно оглядев собравшихся своими вечно печальными глазами, он подошёл к бочке с водой, зачерпнул из неё мятой алюминиевой кружкой и долго пил. Потом ещё раз окинул взглядом молча смотревших на него со всех сторон бойцов.

– Девојка. То је била девојка.

* * *

Прошла четверть века, и Город вновь возродился. Вопреки артиллерийским обстрелам и пожарам. Вопреки минам, падавшим на рыночных площадях и в парках. Вопреки снайперам, подстреливавшим случайного прохожего так, чтобы тот не умирал сразу – и выжидавшим, пока к раненому на помощь не придут другие, чтобы уложить рядом на мостовой два-три трупа. Но мозаики больше не было. Веками крепнувший цемент её, замешанный на слезах и крови, вдруг стал хрупким и ломким, в одночасье рассыпался дорожной пылью, которую тут же разнёс неугомонный ветер. Вера больше не давала сил, и на крутых склонах долины не осталось могил предков: люди выкапывали истлевшие кости и выкорчёвывали заросшие травой надгробия, чтобы забрать их с собой. Но куда – этого они и сами не знали.

По главной улочке Старого Города, представлявшей собой сплошную череду лавок, кальянных, кондитерских и чевапниц, неспешно шёл мужчина лет пятидесяти. Людской поток, в котором смешались горожане и туристы, вынес его на главную площадь, оттуда на набережную, а по ней – к скромному бетонному мосту с чугунными решётками, напротив которого сверкало стеклом и сталью восстановленное здание городского совета.

Мужчина нерешительно остановился у моста. Взгляд его, задумчиво блуждающий по окрестным холмам, отыскал сперва старое еврейское кладбище, почти скрытое от глаз пышно разросшимися кронами деревьев, затем – ряд домов, поднимающихся вдоль крутой улочки. И почти у самого гребня холма – дом с чердачным окошком, теперь закрытым решётчатыми ставнями. Положив руку на нагретые солнцем перила моста, мужчина обернулся к высотке по эту сторону реки и попытался угадать на стеклянном монолите тот этаж и ту комнату, но новый фасад был равнодушно-ровным.

В обратный путь к центру Старого Города одинокий пешеход двинулся по другому берегу реки, перейдя мост. На половине дороги, выбрав одну из лавочек на набережной, мужчина сел и долго курил, разглядывая дома на когда-то вражеской стороне. Некоторые из них ещё хранили следы войны – выбоины от пуль, осколков и снарядов, словно оспины, покрывали верхние этажи и даже некоторые здания целиком. Экскурсоводы указывали на них туристам и, воодушевлённо размахивая руками, вещали официально принятую новыми властями Города точку зрения на события прошлого. А бывший снайпер всё не мог понять, почему же так ярко в памяти всплыли именно то апрельское утро и тот выстрел.

* * *

Летний день пошёл на убыль, солнце скрылось за ломаной линией гор, и долину мгновенно накрыл бархатисто-чёрный вечер. Набережная заискрилась фонарями, включилась подсветка на церквях и соборах, с минаретов разнёсся протяжный призыв муэдзинов. Мужчина, вновь перейдя реку, опять оказался на узких улочках Старого Города и, почувствовав голод, огляделся по сторонам. На углу приветливо разливала по мостовой свет витрина маленькой пекарни.

Звякнул дверной колокольчик. Молоденькая девушка за прилавком улыбнулась:

– Добро вече! Шта желите?

Пока она накладывала в бумажный пакет выбранную им выпечку, из дверей, ведущих вглубь дома, появилась женщина постарше: те же серые глаза, тот же курносый нос, те же тёмные волосы; мать что-то тихо сказала дочери, обе рассмеялись. Женщина отбросила непослушную прядь волос – на мгновение открылся глубокий шрам, резко очерченной полосой протянувшийся от левого виска за ухо.

– Хвала! Дођите нам опет!

Бывший снайпер вышел на улицу, достал одну из булочек, откусил… И вдруг замер. В памяти всплыло лишь на мгновение виденное когда-то в прицеле винтовки лицо, сосредоточенное и перемазанное сажей: курносый нос, тёмные волосы. Цвет глаз с трёхсот метров было не различить, но он и без того помнил, что целил в левый висок.

Хлеб вдруг показался горьким, как полынь.