Солнце только готовилось подняться из-за моря, и воздух, днём наполнявшийся густыми пряными запахами соли и сосен, был прозрачным и по-утреннему свежим. Десяток бамбуковых подставок, развёрнутых к восходящему светилу, выстроились у самого края крутого обрыва, и совсем молодой мастер медленно шёл вдоль них. Задумчиво цокая языком, он придирчиво осматривал свежие бумажные листы, с вечера развешанные для просушки. В доме за его спиной было тихо и сумрачно – и домочадцы, и подмастерья ещё спали.
Остановившись у одной из крайних подставок, мастер особенно долго всматривался в ряд листов. Новый, и самый младший из помощников, трудился старательно, но инструмент ему достался уже изрядно поношенный, и это сказывалось на работе. Вот и водяной знак – усатый дракон, бережно державший в трёхпалых лапах цветок хризантемы – получился не очень чётким: половинку одного уса у него будто оторвали в яростном бою, а прежде геометрически строгие лепестки цветка местами пошли волнами, словно взлохмаченные невидимым ветром.
«Что ж, пойдёт для упаковки», – решил мастер, и невольно зажмурился от ударивших в глаза первых лучей солнца, которое в этот миг показалось из-за горизонта.
Прошло несколько дней, и тридцать листов с одноусым драконом и волнистой хризантемой вместе с другими отвезли в соседний город, где продали одному купцу, уже много лет знавшему мастера и его работы. Минула ещё неделя, и купец с товаром отправился на юг страны, в столицу, где над улицами поднимались дома в целых пять и даже шесть этажей, где людей на улицах было столько, сколько букашек в лесном муравейнике, и где в порт каждый день заходили большие корабли из-за моря. Люди, говорящие на сотне чужих языков, сходили с этих кораблей на берег, и с охотой покупали диковинные для них вещи – бронзовые статуэтки богов, лаковые шкатулки с росписью, вырезанные из кости фигурки зверей, птиц, лесных и морских духов, невесомые полупрозрачные фарфоровые чашечки. На корабли грузили товары, и среди них, конечно же, бумагу. Тридцать листов с одноусым драконом и волнистой хризантемой попали к другому купцу, ведшему дела с чужаками, а от него – в трюм одного из больших кораблей, который вскоре вышел в море.
* * *
С тех пор, как пар сменил парус, и мир стал совсем маленьким, восточные товары уже не были так дороги, как прежде, но всё же приносили неплохую прибыль. Лавки с ними можно было встретить по всему городу, куда пришёл после долгого плавания корабль, а в домах горожан – и состоятельных, и попроще – обязательно отыскалось бы что-нибудь, сделанное руками заморских мастеров. Кто мог себе позволить, заваривал в фарфоровых чайниках ароматный чай, подвешивал на стену коллекцию богато украшенных сабель и кинжалов, или просто расписной веер. Хорошим тоном считалось подарить на день рождения костяную фигурку тонкой работы, ну а бумага, доставленная из-за моря, ценилась во много раз выше той, что изготовляли на здешних мануфактурах. Неудивительно, что любая контора, желавшая подчеркнуть свой престиж и значимость, вела всю переписку только на таких листах.
Неудивительно и то, что внушительного вида господин с пышными седыми бакенбардами и тяжёлой золотой цепочкой карманных часов, пересекавшей его жилет, предпочитал делать такие покупки сам. В любую другую лавку он посылал слуг, но бумагу и прочие принадлежности выбирал всегда лично, как в те далёкие уже времена, когда его дело только начиналось, когда сам он был ещё худ как щепка, бакенбарды – огненно-рыжими и совсем коротенькими, а часовая цепочка – изготовленной из простой латуни.
Книготорговец, много лет уже знакомый с этим своим покупателем, с поклоном встретил его на пороге, и выложил на прилавок товар. Господин отобрал пачку превосходных белоснежных листов для деловой переписки, и другую, нежного кремового цвета, – для личных писем, когда хозяин магазинчика обратился к нему:
– У меня есть только что полученная партия, но с небольшим дефектом… Если желаете взглянуть…
Покупатель пожелал, и на прилавке тут же появилась стопка из тридцати листов ин-плано.
– Видите ли, водяной знак… Вот тут, взгляните…
Господин несколько секунд изучал на свет дракона с одним усом, потом повернулся к продавцу:
– Возьму за полцены, на конверты.
* * *
Из конторы в деловом центре бумажные листы, пересёкшие три океана, снова пускались в путь. Сделанные на одном из северных островов далёкого восточного архипелага, и добравшиеся до архипелага западного, они теперь отправлялись дальше, в разные концы света. Чаще всего – на судах, в основном паровых, с гремящими и стучащими в трюмах мощными машинами; иной раз – на великолепных многомачтовых парусниках, способных, кажется, обогнать сам ветер; а однажды такое письмо даже попало в почтовый мешок, который повёз по воздуху толстый, как кит, дирижабль.
Одна из дочерей седого господина давно уже жила с мужем и детьми на континенте, и под конец года, когда на улицах раскинулись рождественские ярмарки, а в домах запахло хвоей и сладостями, почтальон доставил посылку – большую деревянную коробку, для упаковки которой пришлось использовать сразу два листа бумаги. В одной её половине, в облаке деревянных стружек, оказалась прехорошенькая кукла для младшей внучки, а в другой – целая армия изумительных оловянных солдатиков для старшего внука.
Слуга, получавший и распаковывавший посылку, забрал себе бумагу: ему понравилось, что, даже пробыв в дороге и попав под лёгкий снежок, который явился вместе с почтальоном, обёртка ничуть не пострадала. На досуге молодой человек аккуратно нарезал листы ин-октаво, чтобы удобнее было использовать для письма. Писал он, правда, с ошибками, старательно выводя каждую букву, но всё равно очень гордился этим своим умением, и потому каждый месяц отсылал весточку о себе в маленькую горную деревушку, откуда был родом. Там старенькая мать, получая письмо, приходила с ним к кюре, и тот, сломав сургуч и развернув лист, словно говорил с ней голосом сына.
У слуги ещё оставались несколько таких листов, когда меньше чем через год «золотая эпоха» закончилась – резко и вдруг, как оборванная на несыгранной ноте мелодия – и мир завертелся в лихорадке большой войны. Следующее Рождество многие улицы городов по всему континенту встретили без ярмарок и украшенных елей, без сладостей и радостного смеха. Поздравления сменились молитвами, в которых оставшиеся дома просили за тех, кто отправился на поля сражений. Просили и в маленькой горной деревушке, хоть и далёкой от фронтов и битв, и полные слёз глаза день за днём всматривались то в пыльную, то в занесённую снегом дорогу, в надежде увидеть скорчившуюся на ветру фигурку почтальона.
* * *
В нескольких кварталах от того дома, где служил и откуда отправился на фронт молодой человек, до войны вдоль набережной раскладывали на маленьких столиках, на парапетах или просто на земле, свой товар букинисты. Ещё не был толком подписан с помпой оглашённый мирный договор, а старые книги, фотографии, газеты, журналы, конверты, письма, дневники, записные книжки и гравюры снова раскинулись вдоль реки, как выброшенные на её берег осколки навсегда потерянного прошлого. Потёртые переплёты, пожелтевшие страницы, выцветшие чернила и осыпавшаяся типографская краска хранили в себе мысли и чувства тех, кто ушёл, и миру, жившему надеждой на будущее, не было дела до минувшего.
Союзный солдат – высокий, крепкого сложения малый, с широкой улыбкой и громким голосом – выудил однажды из этой пёстрой мозаики записную книжку: простую пачку сероватых листов, переплётом которым служили два кусочка такого же серого картона. Обложка была сшита из клочка сильно потёртой кожи – похоже, вырезанной из вражеского армейского ранца. Предыдущий хозяин не успел исписать ни страницы, зато под передним форзацем, между кожей и картоном, обнаружилась маленькая фотография девушки в костюме горничной, смущённо улыбавшейся в камеру, а под задним форзацем были заложены два листа плотной бумаги.
Но находки эти были сделаны покупателем уже дома, спустя несколько месяцев. В то время большие лайнеры один за другим отваливали от причалов, перегруженные демобилизованными со службы солдатами, амуницией, не израсходованными военными припасами и собранными на чужой земле трофеями. С теми, кто возвращался за океан, пересекали солёную воду странные сувениры: медали и пуговицы от вражеских мундиров, парадные сабли и оловянные ложки, карманные часы и офицерские свистки. Солдат с интересом рассмотрел фото горничной («хорошенькая девчонка!»), и с куда меньшим –листы бумаги. На одном он обнаружил две полоски марок: с одной стороны проштемпелеванные, с ещё довоенной датой, с другой – совсем новые и чистые, марки той страны, за которую он сражался и откуда привёз книжку. Потом фото, бумага и книжка вместе с военной формой и прочими вещами были сложены в сундук, сундук со временем отправился на чердак, а про чердак постепенно будто бы вовсе забыли.
* * *
– Это традиция. Когда я уходил на войну, твой дед тоже заставил меня взять что-нибудь из его армейских вещей. Отличный был перочинный ножик, кстати.
– Ладно, ладно. Только тогда пусть это будет что-то такое же полезное. Вот, записная книжка. Сгодится! И места много не займёт. Эй, а тут что?
– Надо же, я и забыл про это фото. Погоди, там, по-моему, ещё что-то было… Ну да, точно.
– На что мне огрызки бумажек! Хотя марки могут чего-то стоит, надо показать какому-нибудь антиквару. Эге! Глянь, а бумага-то непростая! Тут что-то есть.
Двое мужчин, стоя у чердачного окна, долго рассматривали на просвет листы, поворачивая их то одним краем, то другим.
– Нет, как хочешь, но это точно должен быть дракон! Вот же рога, и ноздри, и один глаз. Только, похоже, листы не все, их нарезали из большего по размеру. А жаль.
– Ну что ж, можешь отнести к антиквару этот, с марками, и продать, если пожелаешь, а второй возьми с собой – напишешь на нём матери в день, когда закончится война.
* * *
Открытый автомобиль с пятью военными и одним гражданским остановился возле дома, приютившегося на самом краю скалистого обрыва над морем, среди могучих сосен. Люди в форме с наслаждением потягивались после поездки по тряской и сильно петляющей дороге, и с любопытством глядели по сторонам. На пороге показался сгорбленный от старости, с белыми-белыми волосами старичок-хозяин, за спиной которого виднелись лица нескольких молодых мужчин. Сержант, приветственно вскинув руку, двинулся навстречу мастеру, широко улыбаясь, а за ним торопливо шагал переводчик.
Оккупационной армии для делопроизводства необходимо много бумаги. Армия готова закупать бумагу оптом у местных производителей, поскольку это всё равно дешевле, чем возить её через океан. По поручению командования он должен выяснить цены и возможные объёмы поставок… Сержант говорил быстро, не переставая жизнерадостно улыбаться. Мастер слушал его молча, с вежливым спокойствием, но без улыбки. Подмастерья хмурыми взглядами сопровождали каждый шаг солдат, которые теперь разбрелись по двору, рассматривая инструменты и верстаки под широким навесом, и бамбуковые подставки, на которых, словно маленькие флаги, колыхались сушившиеся листы бумаги.
Один из солдат остановился у стены с развешанными на ней формами для водяных знаков. Дерево у многих потемнело от времени и воды, проволочные линии потускнели, но всё же можно было рассмотреть причудливых зверей, птиц, иероглифы, цветы. Одна из таких старых форм изображала дракона, держащего в трёхпалых лапах цветок хризантемы. Солдат долго рассматривал её, задумчиво шевеля губами и хмуря брови, словно силясь ухватить какое-то давнее воспоминание, но, видимо, так и не вспомнив ничего, пожал плечами и пошёл дальше.
Тем временем переговоры закончились. Раздосадованный сержант резким голосом отдал приказ и его люди тут же бросились к машине. Бледный от страха переводчик семенил за военным, что-то поясняя ему на ходу, а бумажный мастер равнодушно глядел им вслед, опершись на узловатую трость. Солдаты сели в машину, взревел мотор, автомобиль круто развернулся и скрылся среди сосен, оставив за собой облако пыли. Старик сказал что-то стоявшим рядом с ним мужчинам, и те вновь вернулись к работе.
Зажурчала вода, застучали инструменты. Тихо колыхались на лёгком ветерке подсыхающие листы бумаги, и со старой формы на солнце, ещё не успевшее добраться до зенита, смотрел потускневший дракон с одним усом, бережно сжимающий волнистые лепестки хризантемы.