Глава 9

Староста Кологреевки Всеволод Гордеевич и староста Большой Покровки Козьма Иванович решали за столом, что делать дальше.

Сидели друг напротив друга – дородные, бородатые, угрюмые. Похожие что братья, разве что у Гордеича волос на голове почти не осталось, а у Иваныча лысина только намечаться начала.

Знакомы они были уже давно, и породниться когда-то сговорились так же – за столом. Разве что беседа тогда велась более приятная – о бытовых делах, посевах, погоде, да об обмене товарами. Большая Покровка всегда была многолюднее – на то она и большая. Зато в Кологреевке урожаи собирались богаче и леса были обильнее на грибы-ягоды.

Жили дружно, по-соседски – без склок и раздоров. Всеволод Гордеич Козьму Иваныча уважал – за хозяйственность и бережливость. А что характер у соседского старосты вспыльчивый бывает – так это разве изъян? С людьми подчас строгость и силу надо показать, иначе не послушают.

Гордеич вспомнил вдруг ту их беседу, в которую уговор состоялся. Сидели тут же, за трапезой, удачную сделку отмечали, когда в избу с улицы вбежала Аленка. Годков двенадцать ей тогда минуло. Румяная с мороза, востроглазая, любопытная. Знала, что если соседский староста приехал – значит, подарок для нее захватил.

– Привез мне гостинец, дядя Козьма?

Тот усмехнулся и полез за пазуху, откуда достал мятный пряник:

– Держи, егоза.

– Спасибо!

Козьма Иванович погладил Аленку по голове и вдруг взглянул на товарища с прищуром:

– Смотри-ка, друже, выросла у тебя невеста.

– У нас товар, у вас купец, – усмехнулся Всеволод Гордеич, поняв намек.

– Что, Аленка, пойдешь за моего сына замуж, когда подрастешь?

– Если он мне телегу пряников подарит!

– Ишь ты, мелкая, а хваткая! Вырастешь – всем девкам носы утрешь.

Гордеич вспомнил тот разговор, и сердце защемило. Бросил взгляд в окно. Тихо как на погосте. Ни разговоров, ни шагов. Значит, нет вестей до сих пор.

Дворовая девка Яська принесла из подпола бражку, глухо стукнула об стол оплетенную бутыль, ойкнула и разлила по чаркам, мелко дрожа рукой. Вся женская часть семьи старосты с обедни молилась в церкви, не прерываясь. Вся молодая мужская вместе с приезжими из Покровки продолжала поиски даже после заката. Старшие остались в доме – думать и ждать известий.

Старосты разговаривали и пили. Как беду-то не запить? Но немного, чтобы в здравом рассудке остаться и быть наготове, если что случится.

– Грузди добро засолены, – благосклонно кивнул Козьма Иваныч, зажевав грибом очередной глоток.

– Аленка солила, – ответил Всеволод Гордеич, выпил, облокотился на стол и уперся лбом в кулак.

– Гордеич… – Козьма наклонился ближе к собеседнику. – Ты не думай… Но девка-то… Хорошо, если не порченая найдется.

– Ты что говоришь! – вскинулся тот, но как-то быстро обмяк, обвел тревожным взглядом темные углы. – Найдется, слышишь! Живая и целая!

– Найдется, Гордеич. Бог даст. Но я ж так… Сын-то у меня один…

– Кто тебе приданого больше даст, а? Харчами перебираешь?

– Да окстись ты… Я ж просто ляпнул, на всякий случай. Давай еще выпьем.

– Давай.

Чокнулись. Выпили. Закусили.

– Ты, Гордеич, вот что мне скажи. Ты ведьму-то проверил? Не ее ли рук дело?

– Какую ведьму?

– Так бабку вашу, ведунью. Как ее… Ханифа?

– Да какая с нее ведьма, Козьма? Травница она, лекарка. Ярика вон выходила по малолетству его.

– Глаз у них, ведуний… изворотливый. Они все такие, Гордеич. Хорошими прикидываются. А на уме что – один бог ведает. Им, говорят, для сохранения жизни девичья кровь и потребна.

– Да господь с тобой…

– А все ж проверить надобно, – сощурился Козьма Иванович. – Если не повинна – так, может, хоть подскажет чего…

– И то верно, – согласился кологреевский староста. – С утра и сходим, если до того известий не получим.

Утра дожидаться не пришлось. В сенях затопали, дверь отворилась – и в проеме возникла тощая фигура гончара Матвея Лихачева.

– Добрые вести? – вскинулся Всеволод Гордеевич.

– Нет, староста. Аленку не нашли, – Матвей вздохнул, вытер лоб коричневой от въевшейся глины худой рукой. – А теперь и Ульянка пропала.

– Как пропала?

– Да не знаю я! Жена говорит: до ветру выскочила – и все, нету. Мы уже соседние дворы оббегали, звали – ничего. Никто не видел. Потом домой вернулись – и вот… – он выпростал вторую руку из-за спины и показал старостам мокрый, испачканный бурой грязью лапоть. – На крыльце лежал, когда вернулись. Ульянкин это. Сам для нее плел.

Гордеич в сердцах стукнул кулаком по столешнице. А Козьма Иванович опустошил чарку, так же сердито хлопнул ею об стол и спросил:

– Ну, теперь-то, друже Всеволод, пора вашу травницу навестить?

Деревня к ночи как будто вымерла. Тихо было во дворах, и даже собаки брехали как-то нехотя, через силу. Всеволод Гордеевич шел с товарищами по темной главной улочке, примечая наглухо закрытые ставни и запертые калитки. Опасаются деревенские. А как не опасаться? Слухи-то, поди, уже и про Матвееву дочку разлетелись.

«Пришла беда – затворяй ворота».

Тревога разрасталась в груди – словно вьюнок тянулась вверх, оплетая голову неспокойными, муторными мыслями. А если так каждую ночь девки начнут пропадать? Кто тому виной? Или что? Не дай бог, паника начнется, побегут с пожитками в соседнюю Покровку, к тому же Козьме. Или оттуда становой пристав приедет с урядниками. Тоже веселого мало: будут рыскать тут повсюду да расспрашивать. А когда болтать: самое жаркое время на носу, в полях работы от зари до заката.

Очень Всеволод Гордеич не любил, когда ломался привычный порядок вещей. А на его веку так сильно он не нарушался. Никогда в Кологреевке серьезной беды не было. А тут сразу чохом пошло – серьга пропавшая, вслед за ней Аленка, теперь подружка ее… Чем-то семья старосты кому-то насолила, что на нее несчастья так посыпались?

Брел хмуро Гордеич, глядя на затворенные окна и размышляя о случившемся, но ответов так и не находил.

Одна калитка, впрочем, осталась приветливо открытой. А хозяйка ее встречала ночных гостей на крыльце своего дома – как нарочно караулила, кутаясь в пуховую шаль:

– А я все ждала, когда ж вы явитесь… – заявила Ханифа вместо приветствия.

– Ты! Отродье ведьминское! Признавайся, куда девок дела? – кинулся Козьма Иванович. Все-таки с бражкой он, кажется, переусердствовал.

Всеволод Гордеич едва успел схватить его за рукав и оттащить обратно:

– Ты, Ханифа, не взыщи с него. Горе у нас. Две девки пропали.

– Слышала, – кивнула бабка. – Растрезвонили уже.

– Не знаешь, чьих рук дело? Заблудились? Сманил кто или силой увез?

– Мнится мне, в лесу они обе. Но вам туда ходить не надо.

– Это почему же? Какие такие тайные дела в лесу? – снова повысил голос Козьма Иванович.

– Не людские то дела. Урмановы.

– За старое взялся? – тихо спросил Гордеич. – Зачем двоих-то сразу?

Старожилы сказывали, что давным-давно Урман себе жен брал из деревенских девок. Если глаз положил – все, нет другого пути, как в лес. В россказни те староста не особо верил, ибо обросли они за много лет домыслами, как старый пень мхом. Поди разберись, где правда, а где ложь. Нет, девки Урману уже давно не нужны – он хлебом да табаком берет. Куклами соломенными вместо живых невест. Так заведено.

– Не знаю, – устало вздохнула Ханифа и сгорбилась как-то. – Пророком клянусь – не знаю. Может, знаки были, да я не увидела. Может, кто отдарился скудно. Оно ж не всякая беда от большого греха. Бывает – от слова, что случайно сорвалось. Бывает – от взгляда, что не туда лег. А бывает – от желания, которое носили, как занозу в сердце.

– Да объясни ты по-простому, – Матвей Лиходеев выдвинулся вперед из-за спин двух старост. – Загадками говоришь. Что девки натворили?

– То мне неведомо.

– А кому ведомо? – снова набычился Козьма Иванович. – Темнишь, бабка. В остроге давно не была?

– Ты меня острогом не пугай. Пуганая уже, – Ханифа пожала плечами и плотнее закуталась в пуховую шаль. – Тебе, Козьма, брага в голову ударила. На вот, выпей, – и протянула ему невесть откуда взявшуюся кружку.

– Не буду я твое пойло пить! – покровский староста выбил посуду из руки, и та упала на землю, разлив содержимое. Подбежавшая трехцветная кошка тут же бросилась нюхать землю и начала тереться об нее мордой и грудью.

– Как знала, – вздохнула Ханифа и протянула Всеволоду Гордеичу тряпичный мешочек. – Завари и дай ему потом, пусть охолонит.

– Я тебе охолоню, ведьма!

– Козьма, успокойся, – Гордеич крепко схватил товарища за рубаху и снова оттащил подальше. – Скажи хоть, живы они?

– Если Урман позвал – значит, до него живыми доберутся. Лес – не для того, чтоб в нём теряться, а чтобы в нём себя найти или забыть. Как кому суждено.

– А это как тогда понимать? – Матвей выдвинулся вперед и протянул бабке мокрый лапоть. – На крыльце нашли – невесть откуда взялся, да еще и в грязи весь. Дочкин это.

Ханифа нахмурилась, отчего ее круглое лицо пошло мелкими складками.

– Вот и положи обратно, где нашел. Коли лапоть вернулся – то и тропка к дому не зарастёт

– По частям что ли твой Урман их возвращать будет? – снова вскинулся Козьма Иваныч. – Что за волшебство такое непотребное?

Бабка лишь вздохнула.

– А мне-то что делать, Ханифа? – спросил кологреевский староста. – Нам никаких знаков не было. Скажи, вернется ли Аленка моя?

– Я судьбы в узлы не вяжу. Буду травы жечь и у духов спрашивать. Тогда и ответ дам. А ваш поп пусть заупокойную прочитает по безвестно пропавшим семьдесят семь раз.

– Да ты в своем уме? По живым поминальную устраивать?

– Я слово сказала. Остальное – не моя забота и не вашего ума дело. Спать идите. Утро вечера мудренее.

Всеволод Гордеевич в сердцах сплюнул под ноги, подхватил старосту Большой Покровки и двинулся обратно к своему дому. За ними шагал понурый Матвей Лиходеев.

* * *

– Здесь и заночуем, – решил Данька, оглядев знакомый пологий спуск к воде и старое кострище, оставленное на удобном участке между елей и осинок.

Сам же здесь и ночевал несколько раз. Место хорошее, сухое, укромное. До утра можно отдохнуть. А там подумать, что делать дальше.

Немного Данька на Тулпара злился. Ну, что за конь такой, который в трудный момент помочь не может? А еще волшебный называется.

Откровенно говоря, Данька надеялся перед Ульянкой похвастаться. Уже представлял, как взлетают они над лесом на чудесном скакуне…

Ан нет. Не вышло. Ну, и ладно. Не очень-то и хотелось.

Данька снял поклажу, разнуздал коня – и тот сразу принялся объедать траву вокруг. Сам же Данька, прихватив котелок, спустился к воде, наполнил наполовину, вернулся. Ульянка так и стояла, обхватив себя руками и глядя на озеро.

До сих пор что ли в себя не пришла? Или в грязной одежде ей неловко?

Данька вытащил из поклажи свернутое в рулон шерстяное одеяло и протянул ей:

– На вот. Можешь одежу постирать, если хочешь. И в одеяло завернуться пока.

– Да что ж ты меня раздеть постоянно норовишь! – вспыхнула Ульянка.

– Нужна ты мне! Хочешь в грязном спать – спи! Дело твое.

Данька сунул одеяло ей в руки, отвернулся и пошел собирать сухие ветки вокруг. Вот дура! Он как лучше придумал, а она о всякой ерунде беспокоится.

Он яростно ломал валежник и намеренно не оборачивался. Пусть делает, что хочет. Не его забота. Утром доставит домой – и все. Через какое-то время за спиной послышался тихий всплеск. Ну, дай бог не топиться пошла.

Руки у Даньки от злости слегка дрожали, так что кресало как-то вскользь попадало по камню. Помог Тулпар: подошел и мощно выдохнул на мелкие щепки и солому сноп ярких искр. Огонь занялся быстро, и с костром сразу стало как-то спокойнее.

Данька нашел подходящие ветки, споро обстругал и воткнул в землю «рогатики» для котелка, насыпал в воду пшена и сухих грибов, подтянул к костру два бревна… Руки и ноги действовали как бы сами по себе, и Данька даже немного собой возгордился.

И вовсе он не криворукий, как матушка говорит. Просто при ней как будто все Данькины умения исчезают куда-то. И топор мимо чурбака промахивается, и молоток сразу по пальцу бьет, и нож криво стружку срезает…

А матушка как нарочно подзуживать и язвить начинает, так что еще хуже становится, и из рук вообще все валится.

Не первый раз уже Данька в лесу ночевал, и ничего плохого с ним не случалось. И ногу он себе топором ни разу не отрубил, как Бобриха пророчила.

Он уже помешивал в котелке почти готовую кашу, когда услышал за спиной шорох. Ульянка вернулась к костру – закутанная в одеяло. Одной рукой она придерживала края сукна у шеи, второй неуклюже держала ком мокрой одежды.

– Давай сюда, – Данька забрал у нее рубаху и сарафан, развесил на ветках. Положил в тарелку каши, воткнул сверху ложку и протянул Ульянке.

Та взяла, уселась на бревно и начала есть, неловко вытянув руку. Данька же, пристроив котелок на землю между коленей, черпал прямо оттуда.

Ели молча, неторопливо. Даньке говорить особо не хотелось, хотя вопросы были. Но не силком же из нее слова тянуть! Захочет – расскажет.

Но Ульянка тоже молчала.

Данька на нее старался не смотреть, размышляя о своем. «Надеюсь, хоть родных предупредила, что в лес пошла, – подумал он. – А то ж в деревне новая суматоха начнется, если Аленку до сих пор не нашли, а теперь и эту хватятся».

Он прислушался, хотя никаких звуков из Кологреевки сюда долететь не могло. Лес «разговаривал» тихо, по-ночному привычно – негромко ухал филин, похрустывали сухие ветки вдалеке, изредка доносились всплески воды…

Даньке в лесу было спокойно, а вот Ульянка от каждого звука вздрагивала, нервно озиралась по сторонам и ближе пододвигалась к костру. Наконец она доела, встала и замялась несуразно:

– Я помыть могу…

– Оставь, – буркнул Данька, глядя, как она кутается в одеяло и пугливо вглядывается в темноту. – Я сам.

– Спасибо, – тихо ответила она.

И неясно было, за что эта благодарность – то ли за ужин, то ли за поездку, то ли за спасение.

Да не все ли равно? «Спасибо» произнесла – и то ладно.

– Ничего не хочешь рассказать? – спросил Данька.

Она помотала головой и еще сильнее закуталась в одеяло – как в кокон укрылась.

Данька собрал посуду, прихватил верши и спустился к озеру. Аккуратно выгреб ложкой остатки каши со дна котелка и опустил в воду:

– Дедушка Водяник, прими угощение. Нам бы рыбки чуть-чуть на завтра. Много не прошу, чтобы на двоих хватило. Благодарю от всей души, чистой тебе воды и обильного приплода.

Он помыл посуду, установил верши, вернулся к стоянке. Ульянка уже спала, поджав ноги и сложив ладони под щекой. Данька подбросил в огонь хвороста и еловых веток, чтобы гнус разгонять, кинул под голову мешок, вытянулся на земле. И мгновенно уснул.