Глава 8

Что делать и куда идти – Ульянка понятия не имела. Тропинку выбрала наугад – западную. Не в болото же идти.

Страшно было до одури, хоть ничего жуткого вокруг не происходило. Лес и лес. Солнце светит, ветер шумит в кронах, покачиваются по обочинам колокольчики и ярко-желтые шапочки люцерны.

Ульянка шла, вытирала слезы рукавом и стряхивала с него присохшие ошметки теста.

Тетка Анна горевала по-настоящему. Ульянка представила вдруг, как будут горевать и отец с матушкой, когда ее хватятся, и обхватила себя руками. Погода стояла жаркая, летняя, но Ульянку почему-то бил озноб – то ли от страха, то ли от досады на все свалившиеся неприятности.

Во всем виноват проклятый Бобрихинский гусь. «Вернусь – шею ему сверну, – подумала Ульянка. – Если вернусь вообще». Гусь предстал перед ее глазами с поникшей головой и выпученными глазами, а потом вдруг сбросил перья, покрылся зажаристой корочкой и как-то сам собой улегся на блюдо в окружении печеных яблок. В животе заурчало. Ну да, с утра-то не ела почти – кусок в горло не лез.

Она покосилась на куст лещины на обочине – жаль, орехи зеленые совсем, не созрели еще. А в лакомнике остались только хлебные крошки. Ну, и ладно. Можно и потерпеть.

Встречи с Урманом она, конечно, побаивалась. Но не так сильно, как деревенского схода и обвинения в воровстве. После такого позора житья точно не будет – придется уходить, куда глаза глядят. Так не лучше ли сразу?

Старики говорят: Урман справедливый. Суровый, но великодушный. Пусть выслушает да рассудит, кто виноват и что делать. И Аленку пусть вернет, если она у него вообще.

А Ульянка – она ж не со зла. От отчаяния так поступила. А это не грех. Всего лишь провинность небольшая. Так она думала и тем успокаивала себя, что все должно закончиться хорошо. Иначе и быть не может. Неужто из-за какого-то паршивого гуся вся жизнь должна с ног на голову перевернуться?

Лужок появился внезапно. Вот только что вокруг были дубы и осинки, а тут вдруг лес поредел, и слева открылась удивительная картина.

Лужок был не очень большой, но ровный как скатерть и нежно-зеленый, весь заросший низкой, стелющейся снытью. На дальнем его конце в рядок, будто солдаты в строю, стояли семь березок, похожих, как сестрички. Ульянка даже замерла, разглядывая такое чудо. Как будто не поляна ей открылась, а лубочная картинка – до того яркими и насыщенными были краски.

А присмотревшись, она поняла, что березки не простые. На одной была повязана красная лента, на другой, кажется, висело, ожерелье из разноцветных бусин, на третьей что-то сверкало в лучах солнца, раскачиваясь на тонкой ветке. Ветер дунул, развернув листья, и Ульянка, наконец, разглядела.

Серьга. С лазоревыми лепестками.

Сердце забилось часто-часто, как у пойманного зверька.

«Аленку в березу превратили, – безучастно подумала Ульянка. – И их тоже». Кого – их, разуметь она не могла. Но березок было семь, стало быть, и они когда-то были живые.

А, может, мерещится все? Нет там никакой серьги?

Ноги уже сами понесли ее на поляну. Надо подойти ближе и убедиться. Шаг, другой… Земля мягко пружинила, а березки как были вдалеке – так и остались. Что за чудеса? Ульянка ускорила шаг и вдруг поняла, что почва под ногами уже не просто мягко мнется, а уходит вниз, словно расползается. И как будто даже хлюпает как на болоте. Но здесь же не болото? Болота – они там, на севере, куда хода нет.

На следующем шаге нога ушла вглубь по колено. Ульянка замерла и огляделась. Полянка шла волнами – как река Утка под сильным ветром. Травяные заросли колыхались и пучились, дыбились кочками и опадали.

Ерунда какая. Просто тени так играют. А до березок – всего ничего, рукой подать.

Ульянка сделала еще шаг – и провалилась по пояс в мокрое и холодное среди предательски разъехавшейся сныти. Дернулась изо всех сил, пытаясь выбраться, и поняла: не сможет. Нога нащупала какую-то ненадежную скользкую опору – то ли корень, то ли камень, и Ульянка отчаянно, одним носком, пыталась удержаться, чувствуя, как скользит на сомнительной подпорке лапоть. Руки истошно дергали траву в попытке зацепиться, но лишь рвали чахлые листики да белесые корешки. Ни кустика большого, ни деревца. Ничего.

Ульянка легла грудью на зеленый ковер, стараясь отдышаться. Вытянула руки и попробовала приподняться и вытащить себя хоть чуть-чуть. Без толку. Травяное поле проминалось, как брошенная на воду скатерть. Надавишь сильнее – и уйдешь вниз целиком.

Возле ладони вдруг возникла лягушка – мелкая, рябая, с желтым брюхом. Моргнула пару раз, квакнула и исчезла в траве. Прожужжал возле уха комар, потом в щеку кольнуло чем-то острым.

Нога вдруг соскользнула с хлипкой опоры, Ульянка ухнула вниз по грудь и в панике задергалась, чувствуя, что ее сейчас затянет в глубину окончательно.

– Помогите! Эй, кто-нибудь!

Ветер лениво шевелил листья и красную ленту на березовой ветке.

* * *

Данька к новому походу в лес подготовился серьезно и основательно. Когда ближе к вечеру пришла весть, что погоня в Никольское за обозом оказалась напрасной, он решил: искать надо в лесу. Почему? По его разумению, мысль эта представлялась самой верной и простой. В деревне Аленки точно нет, в соседней Покровке тоже, в полях ее бы сразу нашли, в реке бы она вряд ли утопла – все местные знают, где на Утке пороги и омуты. Остается одно – лес.

Так что Данька решил поискать еще раз и без лишних провожатых. Толку от них все равно никакого – шумят, топочут, ветки ломают. Лучше сам.

Собрался он быстро, но запасся серьезно: на случай, если ночевать в чаще придется. Взял хлеба и картошки, мешочек с крупой и поменьше – с солью, несколько репок, сушеных грибов и ягод. Захватил топорик и нож, силки, верши для рыбалки, моток веревки, кресало, небольшой котелок… Бобриха на его сборы смотрела, сидя на лавке, поджав губы и сощурив глаза. С укором запричитала:

– Бросаешь, значит, мать в тяжелую пору. Иди-иди, ирод бессердечный… В деревне люди пропадают, а он на прогулку намылился. А мать тут пускай помирает одна-одинешенька…

– Отчего вам помирать-то, матушка? – простодушно спросил Данька. – Еды у вас наготовлено вдоволь, дрова есть, на здоровье не жалуетесь.

– Ты посмотри на него, нахала. Собачится он с родной матерью. Усы еще не выросли! А вон как не пущу никуда!

Бобриха встала с лавки, намереваясь заслонить широкой фигурой выход, но Данька ее опередил. Метнулся первым и выскочил на улицу. И вслед через плечо бросил:

– Вы дверь изнутри заприте, матушка. На всякий случай. К ночи, может, вернусь.

– У-у… Иуда окаянный, гад неблагодарный…

За Данькиной спиной послышался лязг задвигающегося засова, а потом из открытого окна до него донеслось:

– Можешь вообще домой не возвращаться!

«Ну и ладно, – думал Данька, шагая к лесу и ведя коня на поводу. – Вот явлюсь с пропажей – что она тогда скажет?».

Вместо пропажи возле пня ему встретилась Ульянка – и вела она себя очень странно. Так что Данька решил за ней проследить.

Свернула она, как он приметил, на западную тропу – к озеру, значит, пошла. Данька незаметно двинулся за ней, отстав на расстояние. Из поля зрения не пропадет – тут все дорожки хоженые, деться ей некуда.

И все же: зачем она в лес отправилась налегке? Да еще и кисточку на пне оставила?

Вроде не глупая девка. Обычаи знает. Значит, хотела Урмана найти? А для чего? Нет уж, пусть сначала объяснится, а там посмотрим.

В иной раз Данька бы такими вопросами не задавался, но с учетом пропавшей накануне Аленки выглядело это крайне подозрительно.

Тишка шел сзади, вздыхая и то и дело норовя объесть придорожные кусты. «Хватит жрать! – шепотом прикрикнул Данька на глупого конька. – Вдруг тебе ночью скакать придется, а у тебя брюхо полное? Я, может, тоже есть хочу, но держусь как-то».

Крик раздался неожиданно. К привычному лесному гомону Данька давно приноровился, так что посторонний шум разобрал сразу, хоть тот и был едва слышен и доносился издалека. Кричала девушка. Данька ускорился, перешел почти на бег и вдруг выскочил на редкий пролесок с зеленой поляной. Посреди поляны торчала Ульянкина голова и руки, отчаянно цепляющие траву.

В яму угодила!

– Держись! Я тебя вытащу! – отозвался он и бегом бросился вперед.

– Тут трясина! – сипло крикнула Ульянка и снова заскребла пальцами по траве.

– Какая, к черту, тря… – Данька осекся на полуслове, потому что ощутил, как земля под ним ходит ходуном. И замер.

Он-то полагал, что Ульянка просто провалилась в яму, а тут, выходит, непонятно как возникшее зыбучее болото. И что делать?

Он застыл на месте, размышляя.

– Ну, что ты встал? Помоги!

– Подожди! Я сейчас!

Данька бросился к Тишке, вытащил из мешка моток веревки, развязал. Хорошо, что длинную и крепкую взял, должно хватить. Один конец он накинул коню на шею, закрепил и развернул Тишку мордой к тропе. На втором сделал петлю, лег на пузо и пополз к тонущей Ульянке. Травяное поле под ним прогибалось, но если не вставать – то должно выдержать.

Данька очень осторожно подполз почти вплотную. Глаза у Ульянки были огромные, зеленые как растущая вокруг сныть и очень испуганные. А пальцы и ногти черно-бурые от травы и грязи – видимо, долго она тут барахталась.

– Данечка, вытащи меня! – попыталась она заорать, но сорвалась на хриплый отчаянный шепот.

– Не дергайся, а то вдвоем утонем, – Данька аккуратно накинул на нее петлю и затянул подмышками. – За веревку держись.

Она вцепилась намертво обеими руками, а Данька так же медленно отполз обратно, туда, где земля была потверже, и потянул. Крикнул Тишке: «Тащи!». Тот понял сразу. Веревка натянулась. «Лишь бы выдержала, – подумал Данька. – И лишь бы Тишке сил хватило. Эх, Тулпара бы сюда».

Но Тишка с Данькиной помощью справился. Рывками, потихоньку, но болото Ульянку отпустило. Данька отволок ее на край поляны, снял веревку…

Спасенная девица села на обочину и громко разрыдалась, размазывая слезы по лицу грязными кулаками. Рубаха и сарафан на ней были насквозь мокрые и замызганные тиной, на левой ноге болтался растрепанный онуч, лапоть с нее слетел и остался в трясине. Данька топтался рядом в замешательстве и скручивал веревку обратно в аккуратный моток.

И чего ревет девка? Спаслась же с Тишкиной помощью. Живая.

– Ты это… не плачь, – сказал он и порылся в карманах в поисках семечек, но наткнулся на шерстяную кисточку. Вытащил и протянул ей. – На вот. Ты на пне забыла, а я забрал.

Ульянка на миг прекратила лить слезы, взглянула на кисточку, вздрогнула и вдруг заревела еще громче, да с подвываниями. Ну, прямо как матушка Бобриха.

Как есть малахольная.

– Балбес! – причитала она, захлебываясь в рыданиях. – Болван пустоголовый! Заче-е-ем… Зачем забрал, все только испорти-и-л…

– Сама пустоголовая! – вскинулся Данька. – Могла бы просто спасибо сказать!

Сроду никакого болота здесь не было. Даньке и сейчас казалось, что все это – вздор и выдумка. Однако сарафан, рубаха и лапти на Ульянке были испачканы бурой жижей. И все же…

Данька еще раз покосился на плачущую девку, сложил веревку в мешок. Потом нагнулся, подняв с обочины увесистый камень, и швырнул его в самый центр поляны. Камень упал, глухо ударившись, слегка подпрыгнул и угнездился в траве как ни в чем не бывало.

Чепуха какая-то.

– Ты зачем туда пошла? – хмуро спросил Данька.

– Я увидела… – Ульянка проморгалась сквозь слезы, потерла глаза и вдруг поняла, что никаких березок на том краю поляны нет. Ни одной.

– Что увидела-то?

– Ничего, – буркнула она и спрятала кисточку в мокрый лакомник.

– Господи… – выразительно выдохнул Данька и вдруг понял, что ненамеренно подражает интонациям матушки. – Наревелась? Идти сможешь?

Она вместо ответа вытянула вперед левую ногу с размокшей тряпичной обверткой.

– Понятно, – кивнул Данька. Подхватил девку без церемоний и усадил боком на конька. Хорошо, что весу в Ульянке почти нет. Тишке не очень тяжело будет. – За шею держись, да гриву не дергай.

Ходу до жилья было с час. Можно еще засветло обернуться. Данька осторожно покосился назад. Ульянка, слава богу, уже не ревела и даже не всхлипывала. Сидела тихо, сгорбившись и закусив губу. С подола сарафана на землю и Тишкин бок вязко капала густая грязь.

«Ну, хоть одну нашел, – думал Данька, ведя коня в поводу. – Дойду до деревни, на матушку ее оставлю – и обратно. За Аленкой».

Лес, однако, и не думал заканчиваться. Данька был уверен, что идет правильной тропой. Другой тут и не было, и он знал ее наизусть. Вот уже опушка с пнем должна показаться… Однако за очередным поворотом лес вдруг поредел – и взору открылась уже знакомая полянка, заросшая снытью.

Не может быть.

Никакого провала, затянувшего в глубину Ульянку, на поляне уже было. И Данька подумал было, что это какое-то другое место. Но большой камень, лежащий посреди лужка, сомнений не оставил. Место то самое.

Что за диковина?

– Это все из-за меня, – подала вдруг голос Ульянка, так же пристально рассматривая поляну. – Мы теперь отсюда не выберемся.

– Ерунда, – ответил Данька. – Просто я где-то не там свернул. Сейчас отыщем дорогу.

И сам почувствовал, что звучит это объяснение очень неубедительно.

А что еще оставалось?

Через пару часов блужданий они снова оказались на опостылевшем лужке.

– Так… – Данька почесал затылок и дернул травинку, начал жевать.

Дельных мыслей в голове, однако, не образовалось.

Он покосился на оранжево-красное небо на западе. Еще немного – и солнце закатится. В лесу уже заметно стемнело, но отсветы тут и там немного пробивались сквозь деревья. А значит…

– Слезай-ка, – он протянул руки, сдернул Ульянку с коня и поставил на землю.

– Решил, значит, здесь меня оставить, – осунулась она. – Говорила же – не выйдем. – И уселась на кочку, обхватив колени руками и спрятав в них лицо.

– Ты совсем без головы? – вскинулся Данька. – Помолчи… Подумать надо.

В голову пришла лишь одна идея, которую вскользь озвучил как-то один из деревенских мужиков, тоже заплутавший в лесу. Если верить россказням, затея эта ему помогла. Данька развязал кушак, схватился за рубаху и потянул через голову.

– Ты что делаешь? – раздался испуганный голос с кочки.

– Навыворот надо, – ответил Данька. – Чтобы Урман кругами не водил.

Надел рубаху заново, подпоясался. Подумал на мгновение, не вывернуть ли заодно и порты, но решил, что и рубахи хватит.

– Ты бы тоже… хоть сарафан вывернула, – предложил он Ульянке.

– Не буду я перед тобой раздеваться!

– Дура! Хоть лапти переоб… – Данька осекся на полуслове, посмотрев на ее босую ногу, с которой окончательно размоталась грязная тряпица, и махнул рукой. – Бог с тобой, все равно верхом поедешь.

Но свои лапти на всякий случай переобул. Левый на правый, а правый на левый. И тут в лесу враз потемнело – как будто кто-то в небесах одним мощным выходом задул огромную свечу.

– Ты, главное, не пугайся, – сказал он Ульянке и в последний момент стащил с Тишкиной спины мешки.

– Чего… не пугаться? – спросила она шепотом.

Зрелище и вправду было страшноватое, но красивое. Тишка расставил ноги, наклонил голову, и сквозь шкуру его как будто начала просачиваться тьма, заливая угольной чернотой невзрачную чалую масть. Ноги удлиннялись, круп разросся вширь и поднялся, грива густела, пушилась глянцевыми волнами. Дернулся нервно длинный хвост. Глухо стукнуло о землю гигантское копыто. Тулпар выгнул шею, запрокинул морду к небу и заржал – громко и торжествующе.

– Кто это? – с ужасом спросила Ульянка и даже отползла немного.

– Это Тулпар. Он, понимаешь, на ночь становится волшебным конем вместо Тишки.

– Что, правда волшебный? – Ульянка мелко перекрестилась.

– Правда. Он все понимает. И летать умеет. Он нас из леса и вывезет, по воздуху.

Тулпар вдруг оскалился и помотал головой из стороны в сторону. Совсем по-человечески.

– Нет? – удивился Данька. – Почему?

Конь вздохнул и крутанул мордой вокруг, словно окидывая взглядом лес.

– Не понимаю, – растерялся Данька.

– По-моему, он хочет сказать, что его дар тут не имеет силы, – Ульянка вдруг встала, отряхнула платье и подошла к коню, протянула руку. – Здесь владения Урмана, а Тулпар – не создание леса, он тут чужой. Так?

Конь быстро закивал головой и ткнулся в Ульянкину ладонь.

– Хороший, – сказала она и погладила мягкий шерстяной нос. – Горячий как печка.

– Ну, хоть дорогу-то сможешь показать? – с надеждой спросил Данька.

Конь только фыркнул, и выглядело это… очень презрительно. И обидно.

– Ну, и ладно. Сами разберемся.

Данька навьючил мешки обратно на широкую спину, усадил туда Ульянку и двинулся уже заученной до каждого кустика тропой.

Когда совсем стемнело, дорожка вывела их к лесному озеру.