Глава 7

Колокола на этот раз звонили тревожно и яростно.

– Неужто опять? – Бобриха выскочила на крыльцо, прислушиваясь к утреннему звону. – Что на этот раз?

– А теперь беда, матушка. – Данька воткнул топор в колоду, на которой рубил дрова. – Я сбегаю, узнаю.

– Сбегает он. Переврешь все, башка дырявая, ничего не упомнишь. Пошли уже, чего телишься!

И вновь, как и вчера, Данька стоял на площади. Люди те же – только женщин почти нет. Оно и понятно. Если беда пришла – мужики сходятся решать, что делать, пока бабы дома детей да припасы собирают. Не приведи боженька, бежать придется. Но матушка ни о каких припасах, само собой, и не подумала. Лишь бы уши погреть.

Всеволод Гордеич, как и давеча, обвел взглядом людей, но речь свою начал просто, без значительности прежней. Выдохнул коротко и произнес:

– Аленка ночью пропала.

Ахнула на этот раз только матушка-Бобриха, и никто ее поддержал. Мужики, прихватившие по случаю кто колья, кто вилы, лишь крепче сжали немудреное оружие в руках. Данька, увы, по спешке ничего не взял, но кулаки тоже стиснул. Неслыханное дело – второй раз за два дня происшествие. Сначала кража, а теперь пропажа. И не кого-нибудь, а дочки старосты!

Что творится в спокойной доселе Кологреевке?

– Может, к жениху в соседнюю деревню сбёгла, а? – подал голос кто-то.

– Навряд ли, – покачал староста головой. – Но Ярослава с утра в Большую Покровку уже отрядил проверить. Если там не отыщется – хоть подмогу пришлют. Авось пригодится.

– Хасанович это… – сказал кто-то тихо, – За дочку-воровку отомстил.

– Цыц, обормот, – шикнули на него.

Потому что возле старосты вдруг возник темной тенью сам Сергей Хасанович, Райкин отец. И лицо у него было хмурое, как и у других. И в руке он сжимал ладный топорик. А староста на него глянул искоса и молча кивнул. А потом ответствовал:

– В кучу не мешайте одно с другим. Разные это дела. Проверили уже. А теперь все дворы и поля проверим. Сын мой Святослав пашни и луга поедет смотреть. Сколько тебе, сынок, людей надобно?

– Мне, батя, человек пяти хватит.

– Я с тобой, Свят!

– И я!

Из толпы отделились тут же молодые парни и направились к Святославу.

– Речку и заводи я могу проверить, – подал голос мельник Тихомир.

– Добро, – кивнул староста. – Помощников бери, сколько надобно. А я с остальными – в лес, к Урману. Мало ли что. Может, заблудилась Аленка в лесу-то. Или, не дай бог, нечисть лесная пошалила.

– А я за здравие девицы и удачный исход дела помолюсь, – вставил слово отец Никанор и перекрестился.

Толку от него в поисках не было никакого. Оружием не владеет, бегать ввиду большой тучности не силен, да и не суеверен из-за большой набожности. В лесных и полевых духов поп не верил, но на деревенские «заблуждения» вроде подношений Урману смотрел сквозь пальцы.

– Я в лес с вами пойду! – выкрикнул Данька и сам немного удивился своей смелости. Но староста на этот его порыв не возразил, а благосклонно кивнул. Хорошо, мол, пригодишься.

Лес Данька знал хорошо – благо, жил совсем рядом и частенько там бывал. Отлично понимал, как найти верные тропы и как гиблые места обогнуть. Где ягодные поляны, где медвежьи берлоги, а куда живому человеку путь заказан…

В рубаху ему вдруг вцепилась крепкая рука:

– Какой лес, дурень? Тебе без того что ли дома дел мало?

Данька обернулся и вдруг с невиданным для себя спокойствием отцепил от рукава пухлые пальцы и сурово ответил:

– А ты, матушка, домой иди и собери мне припасов в путь. Весь день, глядишь, искать придется. Иди. Мы тут сами разберемся.

И откуда смелость взялась? Данька и сам не понял. Но матушка вдруг рот закрыла, которым хотела уже Даньку охаять за дерзость. И домой посеменила. Споро так.

А Данька приосанился и к старосте пошел.

Вот он, подвиг образовался! Кто девицу найдет и спасет – тому она и достанется.

Тут никаких иносказаний не надо. И так все понятно.

Мимо своего дома Данька важно прошествовал где-то через час в компании старосты и деревенских мужиков и парней. Матушка стояла у ограды, высматривала. И даже причитать и ругаться на этот раз не стала. Молча вручила Даньке узелок с едой да сунула горбушку – для Урмана.

Горбушка на этот раз, правда, не пригодилась, потому что Всеволод Гордеич вел на поводу барашка. Такой серьезный поход в чужие владения и подношения требовал надлежащего.

У большого пня староста привязал барана к осинке, поклонился, изложил свою беду и испросил позволения на поиски. В кронах наверху что-то прошелестело, и Всеволод Гордеич истолковал это как хороший знак:

– Добро получено, мужики. Теперь разделимся. Если что отыщете – свистите. Встретимся тут же к обедне, если раньше не найдем.

– Свистеть не надо, – заметил вдруг кто-то. – Урман того не любит. Лучше это… да хоть петухом поголосить.

Остальные одобрительно кивнули.

Пришедших староста разделил на три группы. Сам с товарищами отправился к лесному озеру, на запад, вторую отрядил на север – где за густой чащобой начинались болота. А третью, куда попал и Данька, послал на восток – в места изведанные и знакомые, с черничными да малинными зарослями.

Немного Данька приуныл от такой перспективы. Слишком легкой задача показалась. Но, поразмыслив, он решил, что восточное направление – как раз самое верное. Может, Аленка с утра за ягодой пошла. Как раз туда. И заблудилась. Или ногу подвернула. И сидит теперь на поляне, рыдает и ест чернику. А тут Данька-спаситель.

Он уже представлял, как несет ее на руках обратно в деревню, а Аленка благодарно к нему прижимается…

– Бобренок, оглох что ли? Ору, ору ему… – приятные мечты оборвал вдруг Пашка Пантелеев, с которым Даньку отрядили в лес. Третьим с ними был дед Филат – старый, но еще бодрый кожевенник.

– А? – Данька обернулся. – Чего орешь-то?

– Куда идти, спрашиваю! Тропа, видишь, раздваивается.

– Левее, – подсказал Данька. – Там ягодные места.

– Ты давай не спи на ходу. Управимся быстро – да домой. Делать больше нечего, как дурищу эту по лесу искать. Чую я – нет ее тут.

– Говорил же – к суженому сбёгла, – вставил дед Филат. – А мы тут ходим. Эй, Аленка!

– Аленка! Эй! – присоединились Данька и Пашка.

Аленка не отозвалась. Лишь издалека – слева и справа – послышались тихие окрики других сельчан, ушедших на поиски.

Данька шел по знакомой тропинке, пытаясь приметить какие-нибудь следы – обрывок ленты или сломанные ветки. Но нет. Лес был свой, привычный, не опасный. Мягко пружинил под ногами мох, солнце пробивалось сквозь листву, отбивал частую дробь дятел. Белка, увидев путников, замерла на ветке, вытаращив маленькие бусинки глаз, а потом резко упрыгала наверх, в густую листву.

– Эх, зря ружжо не взял, – проводил ее раздосадованным взглядом Пашка.

И начал от скуки лупить прихваченной палкой по ближним кустам, сбивая верхушки молодых веток.

– Не надо так, – нахмурился Данька. – Леснавкам все глаза выхлестаешь.

– Ты мне покомандуй тут, Бобренок, – Пашка «срезал» метким замахом желтые шапочки гулявника.

– Малой дело говорит, – вставил дед Филат. – Траву зазря бить не надо, она тоже живая.

– Да ну вас… – скривился Пашка, но палкой махать перестал. – Эй, Аленка! Выходи, хватит прятаться!

Спустя время присели перекусить на большой поляне. Никаких девиц – ни своих, ни чужих – в лесу так и не встретили. И даже голоса других сельчан уже не доносились – слишком далеко разделились друг от друга.

Пашка с Филатом устроились на земле, а Данька ходил кругами по поляне, пытаясь найти хоть что-нибудь. Хоть маленькую примету. Подсказку. Но нет. Никого с утра тут не было. Трава не примята, ягоды не собраны. Редкие звериные следы – и те мелкие. Заячьи да бурундучьи. Если бы, скажем, медведь на поляну забрел, а Аленка от него со страху в чащу побежала – были бы отметины. А их не наблюдалось.

Выходит, не повезло.

– Ну, что? – Филат стряхнул крошки на землю и посмотрел в небо, где солнце уже переползло верхнюю точку. – Соседнюю поляну посмотрим да обратно?

– Ага, – отозвался Пашка. – Говорил же – не найдем никого.

Данька даже спорить не стал. Походили еще немного, поорали, да вернулись обратно к опушке, куда уже подтягивались остальные. Судя по лицам вернувшихся, никому из них удача сегодня не благоволила.

– Хорошо искали? – спросил староста. – Следов нет?

– Никаких. Да и не ушла бы она так далеко-то, Гордеич.

– Староста! – к ним со всех ног со стороны деревни бежал мальчишка, размахивая руками. – Меня Святослав отправил с вестью!

– Нашлась? – вскинулся Всеволод Гордеич.

Мальчишка добежал и нагнулся, уперев ладони в колени, пытаясь отдышаться. Потом выдохнул:

– Не-е-т… Но пасечник Прохор утром видал.

– Ее видал?

– Повозку, – мальчишка вытер рукавом мокрый лоб. – Телега, говорит, проезжала, а в ней что-то большое и красное. И возчик ненашенский.

– Сарафан. Красный был, – свел брови староста. – Куда телега поехала?

– На юг, к Никольскому. Святослав уже в погоню поскакал, сказал догонять.

– Старшие, за мной! – скомандовал староста. – Коней седлайте. Мелюзга свободна, без вас справимся.

И вся братия умчалась, оставив на опушке одного Даньку.

Он посмотрел на свой дом, виднеющийся за поворотом, на фигуру матушки, которая маячила за оградой, делая вид, что кормит кур.

Тоскливо вздохнул.

Нет подвига в жизни, хоть ты удавись.

* * *

Ульянка была на огороде, когда на улице раздался колокольный звон – гулкий и беспокойный. Матушка выскочила на крыльцо, охнула.

– Тревогу бьют.

И тут же залилась слезами, вслед за ней заревели младшие, а Ульянка обмерла как будто. Почему тревога? По какой беде?

Сердце подсказывало: по той самой, которую ты вчера и вызвала, когда серьгу в лес отнесла.

Билось сердце часто-часто, и лишь оно одно, казалось, в Ульянке и шевелится. Остальное все как заледенело.

– Неужто война? Или пожар? – причитала матушка.

– Не надо так убиваться, пока не ясно ничего, – Ульянка, наконец, расцепила непослушные губы, прошла тенью в кладовую и принялась собирать в мешок припасы. Вдруг всем из дома бежать придется.

Руки двигались сами, как заведенные, повторяя простые действия. Так что матушка, глядя на дочь, тоже успокоилась и принялась хлопотать.

Отец заглянул вскоре – мрачный и напряженный. Видно было, что зашел ненадолго и снова собирается уйти.

– У старосты дочка пропала, – сообщил он коротко. – Я на речку пойду с мужиками искать. Маруся, обед мне собери.

Матушка бросилась заворачивать в платок хлеб, каленые яйца и луковицы. А батюшка тем временем пристально на Ульянку посмотрел, и она под его взглядом побледнела и замерла. Глаза у нее намокли.

«Знает, – охватила Ульянку паника. – Он все знает».

– Не плачь, дочка, – вздохнул отец. – Найдем Аленку. Может, тебе известно что? Подружка ведь твоя.

Ульянка помотала головой и прижала ладонь ко рту.

– Ну, дай бог, целая отыщется, – батюшка забрал у матери сверток с едой и наказал напоследок, – Из дома ни ногой. Мало ли.

И снова ушел.

– Ох, беда-то, – матушка охнула и присела на лавку. – Первая краса на выданье пропала. Али пришлый кто умыкнул?

Видно было, что матушке очень хочется поговорить. Да только Ульянке о происшедшем болтать совсем не хотелось.

– Не знаю, – сгорбилась она, надеясь, что выглядит достаточно опечаленной. – Я на двор пойду, дел много.

Смотреть в глаза ни матушке, ни отцу, ни кому-то еще живому Ульянка сейчас просто не могла. Поэтому, сидя на коленях, яростно дергала сорняки среди грядок и швыряла их на землю.

Сама виновата. Сама.

Ульянка не понимала, на кого больше злится – на Аленку или на себя. Выходило, что на обеих почти одинаково. Но на Аленку злость была больше. А у Ульянки просто иного выхода не было. Ведь не было же?

Она свирепо вырвала очередной сорняк и увидела вместо корней чахлую морковку. Удивленно на нее уставилась. А ботва в руке вдруг махом завяла и скукожилась, повисла плетью. Ульянка огляделась. Вокруг нее валялись ростки – серые и мертвые, как будто тронутые гнилью. Пчелы и мухи перестали жужжать, и даже воздух вокруг как будто застыл.

Ульянка тоже замерла. «Аленка сама виновата!», – хотелось крикнуть.

А кому кричать-то? Кто же знал, что вот так выйдет?

Чтоб Аленке не цветы на окно приносили и не листья в косу вплетали, а чтобы совсем в лес утащили?

Может, вообще не забрал ее никто. Сама гулять отправилась. Утонула. Ногу в поле сломала. К жениху убежала. В город напросилась с бродячими скоморохами. В стоге сена отсыпается. Цветок папоротника ищет.

Да мало ли что с ней приключилось?

Ульянка тут ни при чем. Точка.

– Эй, Улька… – раздался вдруг шепот.

Она подняла голову – за оградой стояла с заговорщицким видом подружка Веська.

Ульянка встала, отряхнула платье и подошла.

– Слыхала новости? – спросила Веська вместо приветствия.

Ульянка молча кивнула.

– Что думаешь? – Веська полезла в карман за семечками.

– Ничего. Не знаю я, что думать.

– А я знаю, – подруга прищурилась. – Хасанович ее топором зарубил, на куски покромсал да утопил в реке. За Райку отомстил, что дочка старосты при всем народе семейку их опозорила.

– Что ты говоришь такое!

– Да шучу я! А, может, и не шучу. Она ж давеча на посиделках призналась, что Хасановича теперь боится. Вот я думаю теперь: сказать о том старосте или не сказать… А ты, кстати, чего вчера не пришла?

– Не смогла я.

– Это зря. Хорошо посидели. Аленка еще сказала, что ты, мол, насчет Райки сомневаешься. Так что ли?

– Ты же и сама сомневалась!

– Ну, мало ли… Хитрая, видишь, бестия оказалась. Прикопала поди серьгу возле лавки, а потом достала.

– …и в реке утопила со страху. Серьгу-то так и не нашли.

– Ну, утопила. Всяко бывает. Или ты знаешь то, чего я не знаю? – Веська снова хитро прищурилась и раскусила семечку. Сплюнула шелуху на землю.

– Не знаю я ничего! Что вы все пристали!

– Блажная ты какая-то сегодня. Суматошная.

– Некогда мне языком молоть.

– Ой, подумаешь… Гляди-ка. Никак баба Нюра сюда идет?

Ульянка пригляделась – по дороге в их сторону и точно шла тетка Анна, Аленкина матушка. Шла быстро, но тяжело, вразвалку. Синий платок сбился на макушку, из-под него неряшливо выбивались спутанные пряди – вперемешку русые и седые. Увидев Веську с Ульянкой, тетка Анна прибавила ходу. Приблизилась и облокотилась на ограду, тяжело дыша. Руки у нее были в муке, но она, казалось, этого не замечала. Рот у бабы Нюры открывался широко и беззвучно, как у снулой рыбины, платок был в темных пятнах от пота.

– Я сейчас! Воды принесу, – спохватилась Ульянка и бросилась к колодцу.

Вытащила полное ведро, окунула в него кружку и себе в лицо плеснула ледяной воды. Очнись, очнись.

Баба Нюра кружку жадно осушила, остатки вылила на ладонь и приложила ко лбу. И вдруг тихо и тоскливо завыла:

– Деточка моя, кровиночка, пропала…

– Слышали, баб Нюр, – вздохнула Веська и положила ей руку на плечо. А на Ульянку глазами зыркнула – не молчи, мол.

– Вы не убивайтесь так, – Ульянка еле вытолкнула застрявшие в горле слова. – Найдется Аленка. Точно найдется. Живая и здоровая.

– Девочки, – всхлипнула тетка Анна. – Вы же подруженьки ее. Может, слышали что, знаете? Скажите, как на духу, христом-богом молю, сердце материнское рвется на кусочки…

Она вдруг внезапно вцепилась в Ульянкину руку повыше локтя. Мука на пальцах от воды размякла и превратилась в клеклое тесто. И пальцы эти теперь мусолили Ульянкин рукав, оставляя на нем белесые разводы. И лицо тетки Анны – обычно румяное и округлое – сейчас тоже плыло, куксилось, размякало как квашня…

Смотреть на это было невыносимо.

– Не знаю я ничего, баб Нюр, – закусила губу Ульянка. – Ей-богу, не знаю.

Тетка Анна заплакала, стянула с головы платок и вытерла лицо.

– Вот и никто не знает… Девочка моя единственная, невестушка…

– Домой вам надо, баб Нюр, – вздохнула Веська. – Не изводите себя. Мужики пусть ищут, а вам надо ждать. Вот приведут Аленку – кто ж ее встретит?

– Кто… – ответила тетка Анна в пустоту.

– Вы и встретите. С пирогами. Пироги никак готовили с утра?

– С капустой…

– Это хорошо. Аленка с капустой любит.

– И яичко чтобы в начинку добавить…

– И яичко.

Веська забрала из ослабевших рук помятый платок, заботливо повязала тетке Анне на голову, заправила выбившиеся пряди:

– Пойдемте, баб Нюр, провожу вас.

И еще обернулась напоследок, на подругу поглядев с неодобрением.

А Ульянка, как только они ушли, бросилась за сарай, в укромное место возле дровницы. Забилась в заросший паутиной угол, обхватила колени руками и зарыдала.

Отец вернулся после обеда – пропыленный и уставший.

– Нашли? – вскинулась матушка.

– Ни следа, – покачал тот головой. – Ложная тревога. Почти до Никольского за возчиком гнались. Оказалось – не он. Сукно красное на продажу вез, Прохору издалека померещилось, что девка в телеге лежит.

– И что теперь?

– Дальше искать. С Покровки подмога приехала, так что меня пока с поисков отозвали. Но к вечеру, наверное, снова отправлюсь. Не нравится мне это все.

– Может, обойдется, а?

Отец пожал плечами:

– Не знаю, Маруся, что и думать. Неспокойно на душе. Народ тревожится. Девок по домам все позапирали – от греха подальше. И ты сиди, – кинул он Ульянке, которая пристроилась у окна с вышиванием.

Она лишь молча кивнула.

Сил никаких нет – опять по Аленку слушать. В груди скреблось так противно и мерзко. Как будто жук лапками шевелил, царапался. И как Ульянка ни пыталась не обращать на это внимания – ничего не выходило.

Пальцы с иглой протыкали ткань, но нитка ровно не ложилась – гуляла, перекручивалась, завязывалась в узлы.

А перед глазами то и дело вставала то сияющая в закатном мареве на большом пне серьга, то безутешное лицо тетки Анны с припухшими глазами, то Аленкины ноги, сбитые в кровь от непрерывного танца.

Игла проткнула палец, и тяжелая капля упала на ткань, марая узор и расплываясь кривым пятном. Ульянка бросила рукоделие.

Нестерпимо.

– Ты куда? – встревоженная мать кинулась вслед дочери, выбегающей на улицу.

– Я только до ветру!

Ульянка метнулась тайной тропой, дальними огородами – в лес.

Огромный пень был пуст. Ни серьги, ни иных подношений на его сером, в трещинах, иссохшем срезе не было.

Забрал, значит, подарок. Она и не надеялась почти, что серьга найдется на прежнем месте. Продукты и подношения с пня всегда исчезали как по волшебству. Ни один из жителей деревни никогда не видел, кто и когда забирает оставленные дары. Напротив: если вдруг что-то на пне оставалось – становилось поводом для пересудов. Тетка Марфа, например, однажды совсем уж плесневелый огрызок хлеба положила – и потом за три дня ни одного захудалого рыжика не набрала. Одни поганки попадались. Пока не намекнули знающие люди.

Серьгу, значит, Урман прибрал. Что ж, видимо, придется найти его и спросить напрямую. А как его отыскать-то?

Ульянка потянула кисточку на поясе, намереваясь дернуть, когда сзади вдруг раздался удивленный голос:

– И куда это ты собралась?

Ульянка вздрогнула и обернулась. Данька стоял чуть позади, держа за повод своего дурацкого, навьюченного мешками конька. И на Ульянку смотрел с подозрением и с неуверенным вызовом.

– А тебе какое дело? – огрызнулась она.

– Мне, может, и никакого. Да люди в деревне пропадают. Опасно одной-то.

– То не твоя забота. Сама разберусь. За ягодой пошла, ясно?

– Без корзины… – прищурился Данька.

– В подол буду собирать! Отстань от меня, что привязался как репей!

Данька пожал плечами, развернулся и пошел прочь.

А Ульянка, убедившись, что он не смотрит, рванула кисточку с пояса, бросила на пень и направилась в лес.

Урман сам ее найдет. А там разберемся.

Данька же, сделав вид, что уходит, переждал немного в пролеске и вернулся к пню.

На верхушке его одиноко красовалась красная шерстяная кисточка.

– Что, дуреха, творит… – Данька покачал головой      . – Странно это все. Да, Тишка?

Тот мотнул головой и потянулся губами к метелкам житника.

– Хватит пузо набивать, – Данька забрал кисточку, сунул в карман и дернул коня за повод. – Пошли по следу, нельзя ж ее одну отпускать. Не хватало еще, чтобы и эта пропала.