Глава 6

Не богатырь, а недотепа какой-то. Права матушка, ох, права.

Позорное Данькино бегство с погоста закончилось не только испачканной и порванной рубахой, но и потерянным где-то по дороге сапогом. Так что пришлось полазить по оврагам и ямам в поисках.

За утерянный отцовский сапог матушка-Бобриха его бы точно убила.

А Тулпар не помогал совсем. Только копытами бил и ржал. Ну, коням так-то и положено ржать. Но это ржание слишком уж напоминало людской смех. Весьма издевательский, к слову.

Тьфу, аж вспоминать тошно.

Может, и хорошо, что Аленка так и не явилась. Видать, не получилось украдкой из дома отлучиться. Переусловиться надо. В другую ночь, в другом месте.

Испорченные вещи Данька, скомкав, так и засунул обратно на дно сундука. Потом разберется. И лег спать, терзаясь трусостью своей. Но недолго. И не до глубины души.

Колокольный звон застиг его за починкой изгороди. Матушка тут же выскочила на крыльцо – как ждала. Прислушалась.

– Али беда какая? Эк Матвейка раззвонился.

– По злосчастию другой трезвон, матушка. Это общий сбор.

– Ну, и чего ты стоишь тогда! Собирайся давай! Все сама, все сама, дурень этакий…

Бобриха, накинув на плечи платок с маками, поспешила на другой край Кологреевки. Да так резво, что Данька едва поспевал. Умеет она все-таки волшебно перекидываться – словно Тишка-Тулпар. Как сорняки выпалывать среди репок – так спина больная и колени не держат. А как на деревенский сход явиться – так сразу резвость в ногах образуется.

Данька к этим диковинам был уже привычный, но все равно каждый раз такому чудесному превращению немного удивлялся.

На площади возле церкви собралась почти вся деревня. Матушка тут же растолкала собравшихся, протиснувшись в первый ряд, и Данька встал за ее плечом.

На лобном месте возвышался староста Всеволод Гордеич. Лицо жесткое, суровое. Лысина блестит, руки на груди сложены. Рядом Аленка. Глаза в пол, пальцы теребят кончик косы. И отец Никанор тут как тут – редкая борода едва прикрывает крест на груди, а руки на животе почти не сходятся. Рядом – Раиска, дядьки Сабира дочь. Тощая, черноволосая. И отец ее подле. Глаз темный, лютый. Он так-то Сергей Хасанович, если по-нашему. А все равно Сабиром кличут по привычке.

Даньке матушка в красках рассказывала, как отец Никанор Сабирову кудрявую башку в купель со святой водой окунал накануне свадьбы. Даньке тогда года четыре было, и он ничего не понял. Как может быть другая вера, если вера одна и бог един? И зачем ее менять? Матушку он тогда спросил, схлопотал подзатыльник и более глупых вопросов старался не задавать. А лучше – вообще никаких.

– Поселяне Кологреевки! – начал речь староста, и толпа притихла. – Собрал я вас по серьезному поводу. Ежели в деревне заводится дрянь, то покончить с ней надо сразу, пока корни не пустила. А среди нас, люди добрые, объявился тать.

Толпа ахнула, но ней пронесся ропот, а староста сделал многозначительную паузу, потом продолжил:

– Воровство, как известно, тяжкий грех, – и вопросительно посмотрел на отца Никанора.

– Тяжкий, – кивнул тот. – Ибо гласит восьмая заповедь божья: «Не укради».

Татей в Кологреевке отродясь не было. По крайней мере, на малом Данькином веку вспомнился лишь один, да и тот пришлый. Данька еще мелкий был, когда на такой же сход приволокли одного бродягу. Беглый мужичок был, вывела его дорога к деревне. Пару ночей он промышлял по сараям и огородам – у кого курицу уволок, у кого морквы с голоду надергал. А на третью ночь его и поймали. Поколотили толпой да посекли знатно. Но не до смерти. Ярослав и Святослав, сыновья старостины, вызвались потом свезти вора в Большую Покровку, где и становой пристав, и острог имелись.

Данька облик мужичка того почти запамятовал – невзрачный был, тощий, плюгавый. А вот что братья в ту поездку обернулись вмиг – помнил хорошо. Как на крыльях слетали и вернулись довольные. Он тогда долго удивлялся такой спешке, а потом и забыл.

А тут, выходит, снова тать объявился. И среди своих!

– Дочку мою вы все знаете, – продолжил староста. – Врать она не будет.

– Эта не будет! – выкрикнула вдруг матушка, и Данька аж подпрыгнул.

– О том и речь. Серьги Аленке на сватовство жених подарил. Приметные. С бирюзой. Подруж видели. Видели же?

Подруги Аленкины дружно кивнули.

– А вот одной из них красивая вещица сильно приглянулась. И черт за руку дернул чужое добро покрасть, – староста выпростал указующий перст в сторону Райки. – Вот она, воровка. Раиска, Сабира дочь. Так, Алена?

Аленка молча кивнула, Райка залилась слезами, а толпа заволновалась.

– Ах ты, дрянь! – заголосила первой Бобриха, а другие бабы немедля подхватили. – Али тебе своего мало, на чужое позарилась?

– Безсоромная девка!

– Дурында лободырная! Ишь слез напрудила, урюпа!

– Прогони ее, староста! И всю семейку ейную!

Толпа гудела, орала, перебрасывалась возмущением, когда среди многоголосья раздался вдруг чей-то голос – спокойный и уверенный:

– А где серьгу-то сыскал, Гордеич? Куда воровка спрятала?

Данька голос узнал – мельника Тихомира, и деревня вдруг примолкла и на старосту уставилась с немым вопросом. Всеволод Гордеич слегка сконфузился, что с ним случалось нечасто, но тут же взял себя в руки:

– Не сыскали. Всю ночь девку спрашивали, куда дела. Только под утро призналась, что со страху серьгу в реку бросила.

Райка вдруг подняла голову, и Данька разглядел, что вокруг глаз у нее черные круги, а щеки совсем запали. Даже немного жалко ее стало. Чуть-чуть. Сама виновата. Воровать грех.

– И как наказать решил, староста? – так же спокойно спросил Тихомир.

– Да прогнать их всех отседова надо! – вскинулась Данькина матушка.

– Коли мы всех за любую провинность будем прогонять – людей в Кологреевке не останется, – ответил староста. – Грех серьезный, не спорю. И гнев мой велик, да Господь велит не гневаться на чад неразумных по первому разу, а наказать по строгости и принять от них покаяние. Так, отец Никанор?

– Истинно так, – ответил батюшка. – Девка покражу совершила по глупости и недомыслию. Потому решил божий суд: каяться ей три дня на коленях, молитвы читая. А отец ее пусть старосте стоимость украденного возместит в двойном размере.

– Разумное решение, батюшка, – зашумела толпа.

– И все что ли? – скривилась Бобриха.

– И дюжина ударов розгами. Прилюдно, – добавил Никанор.

– Вот то другое дело!

Райка на последних словах побледнела и сжалась вся. А Ярослав и Святослав уже тащили старосте розги – крепкие, блестящие. Всеволод Гордеич придирчиво их перебрал, вытащил одну, хлестнул пару раз по ладони. Остался доволен.

Райка стояла, обхватив себя руками и лишь смотрела испуганно, снизу вверх на отца. У того лицо хмурилось, и бровями он как-то дернул, что Раиска, всхлипывая, потянула на вороте завязки рубахи и спустила ее вниз, прикрывая грудь руками и оголив спину. И чего стесняется? Смотреть там и так не на что – одни позвонки да лопатки торчат, а спереди так вообще ничего не выросло.

Но заметил Данька и еще кое-что на худой спине – несколько белых шрамов. Не удивился, надо сказать. У него самого такие были – в детстве заимел, пока бегать от матушки не научился.

Староста размахнулся, примерился – и звук хлёсткого удара эхом разнесся по площади.

Народ смачно захрустел семечками.

«Сноровисто бьет, с оттяжкой», – подумал Данька. Матушка тоже так умела. Рука у ней, пожалуй, и покрепче старостиной была.

Второй удар, третий, четвертый… Райка стояла молча, не издав ни звука, лишь вздрагивала каждый раз, когда на коже вспухали красным новые полосы.

«Ори, дура, – скривился про себя Данька. – Он же только этого и ждет, а то измочалит вконец от упорства твоего».

Закричала она на шестом ударе. Староста после этого удовлетворенно кивнул и дальше бил уже вполсилы, без азарта.

Расходились деревенские проворно – как только порка закончилась. Оно, конечно, интересное развлечение, будет, о чем поговорить в ближайшие дни, а пока дела ждут.

Данька попытался было незаметно к Аленке подойти, чтобы насчет встречи переусловиться. Увидел приметную пшеничную косу с синим бантом совсем рядом. Аленка с Ульянкой стояли друг напротив друга – очень злые. И так же недобро на Даньку зыркнули. Он тут же пригнулся, сделал вид, что занозу из пятки вытаскивает, а сам слушал, поглядывая на две пары босых ног. Видать, в спешке подруги на сбор бежали, даже обуться не успели.

Говорили обе шепотом, тихо, но Данька слышал почти все.

– Ты что натворила, Алена? Ты же знаешь, что не она это.

– С чего бы? Призналась как на духу.

– Под угрозой, да?

– Ты что же – в моих словах сомневаешься?

– Нелепо это все, Алена… Непонятно.

– Не тебе судить. Думаешь, меня бы отец пожалел, если бы я сама серьгу потеряла?

– Уж розгами не стал бы при всех лупить.

– Поделом ей! Ума-разума наберется. А ты в это дело не лезь, поняла? Дерзишь много в последнее время. Как будто не подруга мне, а вражина зловредная.

– Я просто узнать хотела…

– Все, что знать надо – на вече сказано было. Некогда мне языком молоть. А ты о домыслах своих забудь, поняла? Не ровен час – и у тебя чужое обнаружится.

Одна пара босых ног, стремительно развернувшись и подняв облачко пыли, исчезла. Данька вскинул голову – Аленка уже убежала, и догонять ее теперь было не с руки.

Что ж, подвернется другой случай. А Ульянка так и стояла на месте, зачем-то щипая себя за руку. Так что на запястье уже образовалось красное пятно.

Видать, между подругами черная кошка пробежала. От недоверия все. Или от зависти. Кто ж их, девок, разберет.

* * *

Всю дорогу домой Ульянка дергала себя за руку, так что матушка уже начала косо поглядывать.

Все одно – не помогло.

Ей до сих пор казалось, что случившееся – лишь очередной кошмарный сон, который непременно должен закончиться. Не верилось ей, что все наяву произошло. Что Аленка огульно подругу оговорила. Она, конечно, любит недобро пошутить, но меру знает. Одно дело – дурачка на погост позвать, другое – Раиску под публичное поругание подставить. Неужто так батюшкиного гнева забоялась, что решилась на клевету?

А в то, что Райка умыкнула серьгу – Ульянка тем более не поверила. Она пастилу-то из дома каждый раз со смертным страхом таскает, а потом кается и поклоны бьет перед иконой. Сама рассказывала. Нет, Райка для такой наглой кражи совестливая слишком, бесхитростная. А если тебе всю ночь спать не дают и угрожают староста со священником – и не в одном смертном грехе признаешься.

Рука болела сильно, а тут по пути домой еще и живот прихватило. Как будто на самый низ его вдруг чугунный утюг положили. По ногам потекло горячее, тягучее… Ульянка зажмурилась, вспомнила, что полная луна случилась как раз две ночи назад и чуть снова не разрыдалась. «Боженька милостивый, да за какие прегрешения мне столько бед в один день?».

Во дворе она подошла к матери, отвела в сторону и тихо сказала: «Матушка, мне бы отлежаться в бане. Краски, худо мне». И выразительно так взгляд опустила. Мать посмотрела сочувственно. Ежемесячный Ульянкин недуг был ей хорошо знаком и требовал лишь единственно верного лечения: «Замуж тебе быстрей надо и родить. Всю хворь лунную как рукой снимет».

Сегодня Ульянка удостоилась даже ласкового поглаживания по волосам: «Иди, горемычная моя. После такого зрелища не только слезами, да и кровью заплачешь. Кто ж мог подумать-то…».

В бане Ульянка наскоро застирала рубаху, разложила на просушку и улеглась на верхнюю лавку, накрывшись простыней. Прижала руки к животу, который болюче ныл и вздрагивал. В бане было очень спокойно. Тихо, сумрачно. Пахло березовыми вениками, смолой и хвоей. Клонило в сон. «Вот и хорошо, – подумала Ульянка. – Я снова во сне. Вот проснусь – и ничего не было. И серьга не пропала, и Райку никто не порол и не болит ничего. Немного оклемаюсь – и утро заново начнется».

С тем и уснула.

А проснулась с ясной головой и в почти добром здравии. Ничего уже не болело, и колкие воспоминания почти стерлись. Ульянка потянулась, глянула в маленькое белесое окно. Свет тусклый совсем, рыжий. Который час вообще? Сколько она тут провалялась?

Она наскоро оделась, выскочила во двор. День клонился к закату, и диск солнца уже нависал нижним краем над верхушками леса на дальней стороне деревни – во владениях Урмана.

Урман.

Ульянка вдруг вспомнила про третий подарок и покрылась холодным потом. Не приготовила ничего. Не придумала даже, чем отдариться. А чем?

Из дома доносились тихие голоса и тянуло запахом съестного. И как это сейчас поможет? Выхватить из печи горшок с кашей и сбежать? Точно за полоумную примут. А сухой горбушкой не отдаришься. Снова куклу сплести? Не успеет. Или успеет? Дура, ой дура. Проспала весь день, а про главное-то и забыла.

А не отнесешь подарок – все? В кикимору превратишься? Ульянка вдруг живо представила, как покрывается мхом и листиками… Так, что кожа аж мурашками вспучилась. Нет уж. Не бывать такому.

Так. Прежде всего – обуться, сбегать на поле, набрать соломы. Там же и сплести можно. Матушка пока не хватилась, значит можно потихоньку скрыться. Ульянка на цыпочках пробралась к крыльцу – Рыжий снова спал под яблоней и даже не пошевелился, а из отцовской мастерской доносился мягкий шорох гончарного круга.

Ульянка потянула со ступенек свои лапти, брошенные еще со вчерашних посиделок. Присела за сараем. Небрежно намотала онучи, сунула левую ногу в лапоть, ойкнула – в палец укололо чем-то острым. Встряхнула лапоток – и из него на землю, глухо стукнув, упало что-то блестящее.

Ульянка подняла находку и застыла. В ладони лежала серьга. Серебряная. С лазоревыми лепестками.

Дыхание перехватило, а сердце забилось часто-часто – как у зайца. Откуда сережке тут взяться? Сама точно не брала – это Ульянка помнила. Но как же пропажа в лапоть угодила? Ульянка прикрыла глаза, вспоминая вчерашний вечер. Вот они все болтают и смеются. Аленка трясет головой, Райка ойкает, выпустив прядь волос, а в ногу Ульянке что-то мелкое тыкается. Она и внимания не обратила тогда. Мало ли – жук какой свалился или камушек. А, выходит, что та самая серьга…

Первым порывом было броситься с находкой к матушке с батюшкой, рассказать все, а потом – к старосте. Увидит пропажу, поймет ошибку, с Райки навет снимет…

А дальше что?

А дальше Ульянке ясно представилось, что стоит она на площади перед церковью – с оголенной спиной, а Всеволод Гордеич хлещет ее розгами, матушка слезами заливается, а отец стоит, взор потупив. И вся деревня потом косо на них смотрит, ибо уродилась, ты погляди, воровка Ульянка в роду Лихачевых. А ведь хорошая семья когда-то была…

Очень ясно Ульянка эту картинку увидела и поняла: так и будет. И Райку, беднягу, зря выпороли, и ее так же напрасно обесчестят, и матушку с батюшкой, и младших, и всех их отпрысков. Ни за что.

Потому что нет справедливости. А Аленка придумает, что ей в голову взбредет. Скажет, что обозналась, и на самом деле Ульянка украла – так все и порешат. И серьга тому лишь доказательство. Нельзя ее никому показывать.

Ульянка всхлипнула и перевела взгляд на солнце, которое уже щекотало брюхом верхушки деревьев. Времени не осталось почти.

А в ушах так и стоял жалобный Райкин визг да Аленкин злой шепот: «Не ровен час – и у тебя чужое обнаружится».

«Господи, прости», – Ульянка сжала серьгу в кулаке и бросилась бегом к опушке леса…