Глава 22

Больше всего Даньке хотелось засадить с размаху кулаком в какое-нибудь дерево. Вот, в этот тополь, например. Или разломать куст, чувствуя, как хрустят тонкие ветки. Вот что злоба делает. А лес-то ни в чем перед Данькой не виноват.

Раньше, бывало, от большой обиды он шел рубить дрова. И вонзая лезвие в полено, представлял себе не деревянный чурбак, а очередного обидчика. Становилось легче. Но не рубить же деревья под боком у Урмана? Тут каждая березка и каждый лопух под его защитой.

Вскоре Данька услышал тихое журчание, а через несколько шагов вышел к ручью. Шурале, стоя по колено в воде, тер Тишкину спину большой щеткой и что-то тихо напевал. Обернулся на шаги:

– Ишь ты, ветер с поляны дует злой, с примесью обиды… Кто тебя обжёг, парень? Или ты в крапиву сел?

– Помолчи, а? – хрипло ответил Данька. – Шутки твои поперек горла уже.

Подошел к Тишке и погладил морду, а тот в ответ понимающе боднул Даньку в плечо и вздохнул почти по-человечески. Один у него друг остался – честный, надежный, настоящий. Все врут, только он не обманывает. Потому что говорить не может.

Данька уселся на берегу ручья и привалился спиной к стволу ели. Все обманом оказалось. Сесть бы сейчас на коня и ускакать отсюда как можно дальше. На край света. И никогда не возвращаться ни в этот лес, ни в Кологреевку.

Шурале фыркнул, продолжая махать щеткой:

– У-у, вон ты как заговорил. Аж шерсть дыбом. Или ты ругаться вышел? А, может, подраться? Так я могу!

Он завертелся, нелепо вскидывая руки и взмахивая щеткой, как будто рубил воздух невидимым мечом. Выглядело это так смешно и глупо, что Данька, не сдержавшись, едва заметно усмехнулся. А потом снова поник:

– Не хочу я драться. И ругаться не хочу. Ничего не хочу. Лучше бы я вообще ни с кем не знался.

– Что ж ты, с камнями теперь будешь говорить? Или с жабами?

– Жабы хоть не врут. И не пускают пыль в глаза, чтоб потом хихикать за спиной.

– Вон оно как. Девки щебечут, а ты стоишь как пень после грозы – обугленный и дымишься.

– Да у них все не по-настоящему! Голову морочат красой, а глянешь внутрь – а там… – Данька махнул рукой.

Шурале усмехнулся и погладил коня:

– Ну, ты даешь… Зазнобу, стало быть, по фасону выбирал? Чтобы глаз блестел, да коса колосилась? А нрав какой – потом разберусь, так?

– Выходит, что так, – Данька пожал плечами. – Аленка красивая. А об остальном я не думал как-то…

– Не думал, ага. Или не хотел? Может, у тебя голова в небо улетела, как мой глупый кочан?

Данька сорвал травинку и начал жевать. Жевал долго, почти минуту. Вспоминал те редкие встречи, которые у него с Аленкой случались. Тот момент, когда она героем назвала, когда он репейников на рубаху нацеплял. И когда с покоса на его телеге ехала и позвала на кладбище ночью. Знала ведь, что он мертвяков боится? Да об этом, считай, вся деревня знает. Значит, насмехалась опять? Ведь на погост тогда так и не пришла. Не потому, что не смогла, а потому, что вовсе и не собиралась?

А еще Данька вспомнил подслушанный нечаянно разговор между Аленкой и Ульянкой – тогда, на общем сходе, после того, как Райку наказали. Выходит, Аленка и вправду подругу оговорила? Вот почему она тогда злилась…

Все это Данька вспоминал, жуя травинку, потом вздохнул:

– Ты прав. Я не хотел видеть, что за красотой всё не так ладно. Придумал сказку и поверил в неё. Понимаешь?

– Понимаю, – Шурале улыбнулся и погладил Тишку. – В сказке всё шелковое, улыбается и не кусает за палец. А в жизни… Вот скажи, глядя на этого коника: что ты видишь?

– Коня, – недоуменно отозвался Данька.

– Ха! Да ты посмотри получше. По вашим людским меркам – конь, что старый чугунок: кривой, щербатый, облезлый. Ножки короткие, масть невнятная, спина как у старой табуретки. А ты ведь его выбрал. Не за прыть, не за стать, а потому что сердце кольнуло, да?

– Мне грустно стало оттого, что он такой одинокий и никому не нужный. Прямо как я. Захотелось ему помочь.

– То есть, коня выбрал сердцем, а зазнобу – глазами. Так и ходил потом: глазки полны, а сердце пустое. Не диво, что тебя так перекособочило. Что ж ты так через пень-колоду решаешь?

– Ну, и вопросы у тебя… – буркнул Данька.

Что возразить на последнее замечание Шурале – он не знал. И теперь снова погрузился в раздумья. Ну, надо же – деревянная башка у этого конокрада, а говорит он не совсем глупые слова…

– А вторая-то что? – Шурале почесал затылок – как будто кору поскреб. – Ты о ней ни гу-гу.

– Ты о ком?

– О той, которая с тобой пришла. С ней что не так?

– Про нее я вообще говорить не хочу! Она предательница.

– Ух ты! Громко сказал – как из ружья пальнул. А в чем провинилась-то?

– Она дважды предала. Сначала подругу, когда ее вещь намеренно на пне оставила. А потом – меня, когда молчала про содеянное. В глаза смотрела, была рядом, притворялась хорошей, а сама… Она еще хуже.

Данька скривился и подтянул колени к себе, обняв их руками.

– А ты с чего решил, что она тебе доложиться должна? Ты ей кто – старый пень с корнями али большая репка, которой все кланяются? – спросил Шурале.

– Ну… – Данька задумался.

И правда – он ведь с Ульянкой до этого похода в лес даже не общался наедине. Так, видел среди остальных, знал, из какой она семьи. И все, пожалуй. Назвать ее другом? Нет, это слишком громкое слово. А как назвать человека, которого несколько раз спасал, делил с ним еду, о котором заботился, потому что тот для лесных приключений совсем не приспособлен? Нет такого слова, или Данька не мог подобрать нужного.

Бродить по лесу с Ульянкой было даже… увлекательно. Иногда она, конечно, упрямилась и сердилась. Но могла ведь и поговорить, и посмеяться вместе, и обед приготовить… Только все это тоже враньем оказалось. И это злило еще сильнее. Снова в дураках оставили.

– Мне казалось, мы попутчики, товарищи по несчастью, – ответил наконец Данька. – Но все это, выходит, тоже выдумкой было. Лучше бы врала, ей-богу, а не таила в себе.

– А ты не думал – чего молчала? Может, язык проглотила? У меня такое бывало, еле вернул потом.

– Молчала, потому что ей все равно! Как и остальным.

– Или просто боялась? Не знала, как быть?

– А чего бояться-то? Что я ей мог сделать?

– Ты сам, когда штаны рвёшь – не бежишь по деревне с криком: глядите, срамота приключилась! А она не порты порвала, а, считай, в навозную кучу с размаха плюхнулась. Ну, стала бы она перед тобой грязным подолом махать – как бы ты ответил?

Данька снова задумался. Хоть и говорил Шурале порой непонятно, с оговорками, но смысл Данька, кажется, улавливал. Если бы ему Ульянка сразу сказала про серьгу – что бы он сделал? Вспылил бы. Непременно. Может, и сорвался бы. Но ведь не сильнее, чем сейчас.

– Лучше уж сразу показать, какой ты есть. Пусть злой, пусть дурной. Но по-честному. А не так – играть в дружбу, а потом подножку подставить.

– А ты вспомни: она потом за той самой Аленкой в лес попёрлась, как есть – с глазами круглыми и ногами дрожащими, – продолжил Шурале. – Кисточку свою на пне оставила. Значит, совесть у неё, как мышь в кадушке: жива, хоть и пищит от страха.

– Я все равно ее никогда не прощу! Такой обман не прощают.

– Меня же ты простил, – тихо сказал Шурале. – Помнишь? Когда меня дуб зажал? Ты тогда пыхтел как самовар от злости, но все равно меня вытащил. Не бросил.

– Это совсем другое!

– А почему другое? Я ж с тобой по-нечестному поступил и даже не сказал «извини». А она, выходит, раскаялась – сидит вон, плачет, винит себя. И ты на неё злишься больше. Почему так?

Данька не ответил – лишь сильнее обхватил колени руками и уткнулся в них головой, которая просто разламывалась от сумбурных и запутанных мыслей. Как же все сложно…

Вода тихо журчала, Тишка пофыркивал, а Шурале снова чистил коня большой щеткой.

* * *

Ульянке казалось, что она сейчас захлебнется от рыданий и нехватки воздуха. Слезы буквально душили и даже не думали заканчиваться. Рукава рубахи промокли насквозь, а Ульянка все сидела, уткнувшись в колени, и не хотела двигаться.

Слишком страшным было то, что показало зеркало. Она-то думала, что в деревне, конечно, волнуются о пропаже, ищут… Но чтобы так. Нет, такого даже в самых страшных кошмарах она представить себе не могла. Сердце отказывалось в это верить. По сравнению с тем, что происходило в Кологреевке сейчас, публичная порка показалась ей таким пустяковым наказанием. Подумаешь: десять минут позора. Но это…

И Ульянка продолжала рыдать, потому что понимала: ничего уже не исправить.

Кто-то неслышно подошел к ней со спины. Пахнуло хвоей и ландышами, а на плечи опустились пальцы – легкие, невесомые. Потом приподняли и потянули за собой. Она пошла, не глядя и едва переставляя ноги. Сейчас ей было все равно, куда ее ведут – в чащу, в болото, на съедение волкам или в берлогу к медведю. Да какая, в общем-то, разница?

Но привели ее, как ни странно, не в логово дикого зверя, а в тихий тенистый ольшаник , где было сумрачно, прохладно и спокойно, а из-под корней бил родник с прозрачной водой, образовав небольшой омут. Ульянка уселась на мягкий мох и застыла, глядя в свое отражение. Оно трепетало и дёргалось, будто не хотело быть её лицом. Словно вода пыталась смыть с него лишнее, чужое, налипшее на кожу как мусор.

– Умойся. Станет легче, – шепнули ей в ухо.

Она опустила руки в воду – холод был обжигающий, но приятный. Промыла пальцы, набрала в ладони воды и опустила туда лицо. Вода текла по щекам, смывая слезы, пыль, грязь. И еще боль. Глаза перестало жечь солью. Ульянка снова набрала полную пригоршню и глотнула – чистой, хрустальной почти пьянящей воды. Спазм в горле наконец разжался, и она смогла глубоко вдохнуть.

Голос соврал. Легче не стало. Но стало спокойнее.

– Я совсем запуталась, – сказала Ульянка своему отражению.

– Немудрено, – отозвался тихий голос сзади.

Кому он принадлежал – она понять не могла: в воде за ее плечом больше никто не отражался. А обернуться – боялась.

– Если запуталась – самое время распутать, – прошелестел голос.

Тонкие легкие пальцы взялись ее за косу и начали медленно расплетать. Через несколько минут копна волос рассыпалась по плечам, а голова сладко заныла, ощутив свободу.

Пальцы пробежались по волосам, поглаживая, выбирая из них мелкие травинки и мусор. А потом Ульянка почувствовала, как по спутанным прядям заскользил гребень – тихо, осторожно, сверху вниз… Руки были чуткие и ласковые, расчесывали плавно и спокойно, не дергали, натыкаясь на колтуны, а мягко их распутывали.

Эти размеренные, медленные движения успокаивали и дарили утешение. Прямо как в детстве, когда мать плела ей маленькой косу. Это был ежедневный утренний ритуал, который закончился, когда она научилась делать это сама.

Ульянка вдруг поняла, что скучала по простой заботе и ласковому участию. Когда тебе просто дают толику доброты и нежности, ничего не требуя взамен.

Она почувствовала себя снова маленькой девчонкой, прикрыла глаза и отпустила все плохие мысли вглубь – на дно заводи. Пусть тонут, пусть погружаются в омут, пусть падают на землю, как травинки и колючки, застрявшие в волосах…

Руки продолжали расчесывать, а Ульянка сидела, замерев и вспоминая детство. Гребень словно расчесывал не только колтуны, но и что-то старое, утраченное. Каждое движение будто вытягивало из глубин памяти почти забытые воспоминания.

Ульянке семь. Она в сарайке, где находится мастерская отца. Тут хорошо. Пахнет глиной, тихо шуршит гончарный круг. Отец смачивает руки водой, обнимает ладонями бесформенный рыжий комок – и тот начинает чудесным образом менять форму, расти вверх и вширь. Ульянке это кажется волшебством, и она готова бесконечно смотреть и гадать, что же на этот раз получится у отца – кувшин, горшок или большая чашка.

Однажды она взяла готовую миску, обмакнула щепочку в жидкую белую глину, похожую на сметану и нарисовала на боках цветы и листики. Вышло немного криво, но отцу понравилось. «Ты мастерица, дочка. Очень нарядно», – сказал он тогда. Ульянка, вспомнила, что почувствовала себя в тот момент особенной, нужной.

Руки продолжали расчесывать, деревянные зубчики мягко щекотали кожу на затылке, отчего Ульянке казалось, что в голове у нее тихо и приятно зудит – как будто там сонно роятся пчелы. Она словно впала в оцепенение и не шевелилась, а воспоминания продолжали всплывать в памяти…

…Ульянке двенадцать. Они с матерью на реке, стирают белье. Вода холодная, пальцы покраснели и занемели, но Ульянка старается, прополаскивая рубаху. Матушка тихо болтает с соседкой, кивая на Аленку, которая тоже пришла на реку со стиркой: «Дочка у Гордеича, смотри-ка, подросла: невеста будет завидная. Одарил боженька девку, не пожалел. А моя-то обычная выросла… Домашняя. Тихая… ».

Ульяна смотрит на Аленку, которая прыгает на мелководье, брызгает водой и задорно хохочет. И не может понять, чем же таким одарил ее боженька. Ну, девчонка и девчонка. Скачет тут, веселится как маленькая…

Руки между тем разделили волосы на три пряди и начали плести косу заново – спокойно, неторопливо. Не туго, но крепко и аккуратно. Ульянка чуть наклонила голову вперед и продолжила вспоминать.

…Ей четырнадцать. Девки пускают венки по реке, загадывают желания. Ульянка делает это в первый раз и очень волнуется. Она старалась – венок вышел ладный, красивый, с ромашками и зверобоем. Она опускает его в воду вместе с остальными. Венки кружатся и качаются на волнах. «Смотрите! Мой самый первый!» – кричит Аленка. И правда: ее венок, подхваченный быстрым течением, мигом уплывает вдаль и скрывается из глаз. Это добрый знак.

Ульянка смотрит на свой веночек, который вместе с остальными тоже плывет, а потом вдруг заваливается, захлестнутый волной, цепляется за тростник, упирается в заросли и застывает там. Ей хочется плакать в этот момент от несправедливости. Девушки смотрят сочувственно, но молчат. «Ну, и не надо», – думает она. Но внутри ощущает горечь…

Руки продолжают плести. Раз – левая прядь. Два – правая. Три – левая снова ложится поверх, соединяя обе стороны. И снова. И снова. Волосы у Ульянки длинные, волнистые, непослушные, но руки справляются с ними удивительно легко – как со смирным зверьком. Пальцы не торопятся, не дергают, просто идут вниз – как будто знают дорогу. Ульянка прикрывает глаза и снова вспоминает.

…Ей шестнадцать. Она впервые пришла к лавочкам у холма, сжимая в руке припасенный пряник. Девчонки смотрят на нее с любопытством, грызут орехи. Аленка, как всегда, в центре – громкая, веселая, красивая. Она ведь не казалась тогда злой, нет. Не унижала Ульянку. Просто когда ты всегда первая – это воспринимается как что-то привычное. Верится, что тебя всегда услышат, всегда обратят внимание и всегда простят не самые добрые слова – за неотразимую улыбку и красивые глаза.

«Я искала дружбы с Аленкой, потому что через неё верила, что и я достойна быть замеченной, – подумала Ульянка. – Мне казалось, что рядом с ней и меня чуть-чуть полюбят».

Эта мысль, как ни странно, не принесла с собой ни слез, ни злости. А просто всплыла как пузырь со дна омута и лопнула. И Ульянка вдруг подумала, что всю жизнь как будто шла не в ту сторону.

Всё, что царапало ее изнутри – стыд, гнев, страх – словно сползло по прядям вниз, туда, где волосы уже были собраны. Там всё было ладно и гладко. Ничего не болело и не тянуло. Ульянка почувствовала, что и мысли ее приходят в порядок – уже не летят рваными ошметками, а складываются заново – одна к другой, как волоски в прическе.

Руки доплели, ласково пригладили макушку напоследок и исчезли. Ульянка перекинула косу через плечо, увидела пышный зеленый бант – легкий, будто сплетенный из паутины. Обернулась, чтобы сказать «спасибо». За спиной никого не было.

Она залезла в лакомник, нащупала там глиняную птичку. Провела пальцами по ребристым бокам, на которых были вырезаны маленькие перышки. И это придало решимости.

Ульянка встала, отряхнула платье и поняла, что готова.