Глава 21

Лесные заросли кончились неожиданно.

Вот только что по обеим сторонам тропинки высились замшелые стволы – и вдруг за очередным извилистым поворотом исчезли, уступив место низкому подлеску, который так же оборвался через несколько шагов.

Ульянка и Данька стояли на краю большой поляны, которую окружали высоченные деревья, широко разметав длинные ветки. В центре вздымался холм – пологий, мшистый, заросший травой. А перед ним рос дуб – огромный, приземистый, кривой, с густой кроной. Данька даже не сразу заметил под дубом человека – настолько он сливался с окружающей коричнево-зеленой расцветкой.

Человеку было… Данька вдруг понял, что не может определить возраст. Лицо вроде довольно молодое, без бороды и загорелое или просто темное, а волосы – длинные, с проседью, как у старика. И одежда странная – как будто сшитая из мха и лишайников. Мужчина сидел на пеньке и строгал ножом чурбачки для деревянных ложек. И даже головы не повернул на их появление. И это немного озадачивало.

Золотистые стружки падали на землю, где их тут же подхватывала пара зарянок и утаскивала в гнездо на ветке дуба. Еще Данька разглядел на земле мелкого зверька – то ли выхухоль, то ли мышь. Она тоже охотилась за опилками, но не поспевала так быстро, как птицы, и возмущенно пищала.

Данька дернул Тишку за повод и подошел ближе. Сердце колотилось как бешеное и внутри все поджималось, но внешне он оставался спокойным. Сейчас Данька вспоминал всё пережитое в лесу за последние несколько дней и даже был готов принять бой, если придется. Он ведь уже победил чудище один раз, пусть это было и понарошку? Победил тогда – сможет и сейчас. Даже если этот человек вовсе не похож на чудище…

Но Данька вспомнил, зачем, точнее – за кем сюда шел, и сейчас был готов сражаться хоть с чертом, лишь бы получить желаемое. Если Аленку украл этот… хозяин леса – пусть вернет. И если ради этого придется с ним биться – что ж, пусть будет так.

И все же: на врага он не походил вовсе. Как и на грозного Урмана, о котором в деревне ходили легенды. Выходит, выдумки все? Урман бы встретил их как подобает суровому властелину чащи – величественно, грозно, со стаей волков или огромным медведем… А этот ложки режет. Несуразность эта не укладывалась в Данькиной голове.

Он покрепче перехватил повод, подошел почти вплотную и с вызовом сказал:

– Ты, выходит, и есть Урман?

Человек поднял голову и посмотрел на их троицу. Спокойно так посмотрел, без удивления, и коротко кивнул:

– Дошли, значит. Вот и хорошо.

Глаза были темно-бурые, цвета еловой коры. И Данька не увидел в них ни замешательства, ни радости, ни злости, ни страха… Казалось бы – ничего в них не отражалось, но Данька вдруг почувствовал себя немного неловко. Как будто явился в чужой дом без приглашения и ведет себя нахально.

– Я пришел к хозяину леса, – заявил Данька и подозрительно свел брови.

– Что – не похож? Не такого ждал? – усмехнулся человек.

Данька недоверчиво помотал головой.

– А так?

Мужчина прикрыл глаза и опустил голову. Лес вокруг в момент стих – как будто вымер. Зарянки оцепенели на ветке, и выхухоль с щепкой в лапах застыла, боясь пошевелиться. Все потемнело, воздух похолодел и как будто сгустился. Резко пахнуло сыростью, перегноем, надвигающейся грозой… Под ногами вспучился мох, а из земли полезли чёрные корни – спутанные, длинные, похожие на когти. Один из них обвился вокруг Данькиной лодыжки – не больно, но крепко.

Урман поднял голову и снова посмотрел на гостей. Теперь глаза его не казались пустыми: в них тонул мрак – бездонный как болотная топь.

Данька дернул обвитой ногой, но корень держал цепко. А ко второй лодыжке уже полз еще один…

– Хватит! – крикнул он. – Я понял! Прости, что не поверил.

Урман пожал плечами, и лес вокруг как будто сделал большой вдох. Листья на дубе дрогнули и зашелестели, тронутые легким ветром. Птицы подали голос: сначала несмелый одинокий «чирик» с верхушки, который тут же подхватили другие пересвисты и трели. Зашевелились заросли папоротника, через которые кто-то пробирался. Захват на Данькиной ноге разжался, и он увидел, как корень стремительно уползает обратно под землю…

Данька перевел дыхание. Обернулся на Ульянку. Она стояла бледная как полотно и смотрела на все это с нескрываемым испугом. Сам Данька, если честно, тоже испугался. Потому что теперь увидел перед собой не просто человека, а настоящего Хозяина леса. Пусть не врага, но сильного противника. Он собрал последние остатки смелости и продолжил:

– Владыка Урман, у нас в Кологреевке пропала девушка, Аленка. Она – моя невеста, – Данька почувствовал, что после этих слов покраснел, но лишь сильнее стиснул повод. – Мы везде ее искали, но не нашли. Ходят слухи, что ты забрал ее себе в жены, как раньше. Вот я и пришел узнать, так ли это. Правда ли, что ты ее выкрал?

Хватит загадок и иносказаний, решил Данька. Наслушался уже. Честный вопрос – честный ответ. И неважно, что подумает Ульянка. Она вообще после того, как отлучилась последний раз в кусты, стала меньше говорить, а на Урмановой поляне так и вовсе притихла. Но Данька сейчас про нее не думал. Сначала свое дело изложит и решит, а потом уже пусть она со своей просьбой обращается, или что там у нее.

– Выкрал? – удивился Урман – Если бы я крал всех, кто в лес забредет – тут давно бы новая Кологреевка построилась, не меньше вашей. Садитесь уже, – и взял новый чурбачок, а только что вырезанную ложку бросил на землю, и ее тут же деловито утащила выхухоль.

Данька проводил ее недоверчивым взглядом, когда под колени ему ткнулось что-то мягкое. Он обернулся, и увидел, что сзади него выросла огромная волнушка, похожая на табурет. Он от неожиданности уселся на шляпку. Гриб выдержал, лишь упруго качнулся под его весом.

– И ты не стой, девица, – сказал Урман, и Данька увидел, как Ульянка почти упала на такой же гриб, выросший из-под земли.

Выглядела она плохо – бледная, дрожащая. Как будто сейчас была готова сорваться и убежать.

А Урман между тем посмотрел на Тишку и уважительно склонил голову:

– Здравствуй, Тулпар. Давно не виделись.

И Тишка, что было удивительно – так же почтительно склонил шею и опустил голову чуть ли не до земли. Урман коротко свистнул, и из-за деревьев вдруг возник знакомый долговязый мужичок в дурацкой шапке. Данька аж рот приоткрыл от неожиданности:

– Шурале!

– Шурале здесь! И там! Шурале везде и нигде! – захихикал тот и завертелся на месте. – Говорил ведь: встретимся! Вот и встречаемся!

– Болтун ты деревянный, – снисходительно выдохнул Урман. – Займись конем. Накорми, напои, почисти.

– Ох, я займусь, – расцвел Шурале, поглаживая Тишку по морде. – Конь-огонь! Хвост пылает, копыта сверкают! Скучал по мне? А я как скучал!

– Погоди! – вскинулся Данька, обращаясь к Урману. – Нельзя ему коня доверять! Он его снова украдет.

– У меня не украдет, – спокойно ответил Урман и пристально посмотрел на Шурале. – Он меру знает, так?

– Так, хозяин, истинно, так, – мелко закивал Шурале, стаскивая поклажу с Тишкиной спины. – Только до ручья и обратно. Только кап-кап и жуй-жуй! Ни направо, ни налево, ни вниз, ни вверх!

Данька проводил их задумчивым взглядом. Положение складывалось совсем не так, как он рассчитывал… Урман потянулся за очередным чурбачком:

– За ответом и за девицей, значит, пришел…

Данька кивнул.

– А что, если я тебе скажу, что ответ рядом с тобой уже три дня ходит?

– Не понимаю, – нахмурился Данька.

– Вот он – твой ответ. Так ведь, Ульяна? – и Урман пристально на нее посмотрел.

А вслед за ним и Данька.

Ульянка чувствовала, что еще немного – и потеряет сознание, хотя всегда считала, что это удел изнеженных богатых горожанок. А у нее здоровье всегда крепкое было.

Но сейчас ноги дрожали, и дрожь эта поднималась вверх и никак не унималась. Дыхание сбилось в короткие, судорожные глотки воздуха, а грудь сдавило так, что казалось: сердце сейчас взорвётся. В ушах звенело, перед глазами мелькали темные пятна, мир вокруг плавал как под водой. Руки стали чужими, как будто деревянными, а лицо горело.

Когда Урман назвал ее имя, она вздрогнула. Говорить было страшно. Горло сжалось, как обвитое петлей.

Она почувствовала, как два взгляда впились в неё: прямой и тяжелый – Урмана, и удивленный – Данькин. Ей хотелось отшатнуться, исчезнуть, раствориться в воздухе. Или чтобы земля вдруг разверзлась и поглотила ее. Но ничего не происходило.

Ульянка медленно подняла глаза. Сначала – на Даньку. Он глядел недоверчиво, будто не узнавал. А потом – на Урмана. Тот ждал. Без угрозы, без принуждения. Потому что уже знал ответ

Голос вышел хриплый, тихий, будто чужой:

– Это… Это из-за меня всё. Аленка… в лесу пропала из-за меня…

– Что? – удивление на Данькином лице сменилось растерянностью.

– Это правда. Аленкина серьга – она случайно ко мне попала. И я ее на пне оставила, – сказала Ульянка и снова потупила взгляд.

– Нет, нет… Не может быть, – Данька помотал головой. – Ты?

Ульянка молча кивнула, не поднимая глаз. У Даньки пересохло во рту, а на языке словно ощущалась тошнотворная горечь. «Предательство, вот что это», – подумал он.

– Зачем?.. – выдохнул Данька.

Его как будто ударили по голове. Выходит, он с Ульянкой шел три дня, делил еду, спасал, вытаскивал из передряг, попадал в них сам – а она все это время знала? Знала, что сама все устроила, и молчала?

– Я не хотела, чтобы так вышло, – прошептала Ульянка еле слышно. – Я боялась, понимаешь? Что меня в лес утащат, потому что камушек на пне оставила. Ханифа сказала, что он суженого манит… Вот и… приманил. И цветочки потом еще… и листья в косе…

– Ничего не понимаю, – Данька хлопнул рукой по колену. – Цветочки, листочки… Да объясни ты толком!

– Прости…

Ульянка сжалась в комок и опустила голову еще ниже.

– Кажется, я понимаю, – подал голос Урман.

Данька повернулся к нему – злой, растерянный. Смотреть сейчас на Ульянку он просто не мог. Всё, что он о ней знал, словно разлетелось в щепки. А в груди зрела злость – не кипящая, холодная как стылая вода.

– Леснавки у меня создания своевольные, – продолжил Урман, и от его спокойного голоса Данькин гнев слегка поутих. – Пошалить любят. Вот и пошалили на свою голову. Камушек тот… да не приворотный он был. Но девки лесные решили попроказничать. Вот и поиграли чуть-чуть с Ульяной. Да заигрались, видимо…

Ульяна наконец подняла голову – и в глазах ее Данька прочел почти то же, что сейчас чувствовал сам: удивление, недоумение и обиду.

– Так это все… шутка была? – тихо спросила Ульянка.

– Разучились люди с природными духами общаться, – задумчиво заметил Урман. – А ведь раньше знали, как верно поступать. Они ведь как дети малые – не от злости шалят, а от любопытства.

– Да они меня чуть с ума не свели! – выкрикнула Ульянка. – Шутки, значит, такие?

– А что они тебе плохого сделали? – прищурился Урман. – Цветы приносили да косу украсили? Разве принуждали тебя к чему? Пугали? Угрожали? Вбили себе в голову, что мне супруга нужна, вот и подыскали способ… Ничего бы с тобой не случилось. Отдарилась бы троекратно, как тебе травница сказала – они бы и успокоились. А ты что сделала? Чужое на пне оставила, хотя знала, что нельзя.

– Мне страшно было…

– У страха глаза велики. Так вроде говорят?

– Я знаю… – голос у Ульянки все еще дрожал, но она перестала сжиматься и выпрямилась, – Знаю, что поступила плохо. Но и Аленка тоже! Она ведь огульно подругу обвинила в воровстве, хотя понимала, что та не виновата!

– Все так, – подтвердил Урман. – Не лучший поступок. Но кто тебе дал право судить и решать за других их участь, а? Кто ты такая, чтобы распоряжаться чужой жизнью? Чем ты лучше?

Ульянка снова опустила голову и закусила губу. А Даньке казалось, будто на плечи ему положили пудовый мешок с песком. В голове происходящее не укладывалось – столько он пережил за последние несколько минут и столько неприятного узнал. Как выяснилось, не только про Ульянку, но и про Аленку… От этого хотелось выть и кричать, а лучше расколотить что-нибудь, но Данька держался.

Урман поднялся, подошел к мешку, который Шурале снял с Тишкиной спины, и вытащил оттуда сверток. Данька узнал его – тот самый, который Ульянка прихватила из лесной избушки. Урман развернул полотенце, и Данька увидел зеркало – большое, с длинной ручкой.

– Ты хочешь понять, что натворила? – спросил Урман негромко, подошел к Ульянке и дал зеркало ей в руки. – Тогда смотри.

Она взяла, не поднимая головы, положила на колени и уставилась тяжелым взглядом в тусклую поверхность.

В зеркале Ульяна видела картинки. Их было много, и сменялись они часто. Деревенские мужики, рыскающие по окрестностям и зовущие пропавших девушек… Толстый пристав и два урядника, которые волокут избитого дядьку Сабира… Его рыдающая жена Таисия… Снова Сабир – в тесной каморке с решеткой на окне… Сгорбившийся отец в своей мастерской… Мать, с посеревшим лицом… Очень бледная Баба Нюра в постели… Еще более худая и бледная Райка в лихорадочном бреду … Измазанный дегтем забор… Разоренный и растоптанный огород… Отец Никанор, что-то отчаянно выкрикивающий… Суровые лица кологреевцев… И, наконец, парни с факелами…

Она смотрела, не отрываясь, как картинки меняются, становясь все страшнее и зловещее. Наконец зеркало погасло и выскользнуло из онемевших пальцев на землю, мягко упав в траву. Ульянка вскинула руки к лицу, вскрикнула и зарыдала – громко, горько, шумно всхлипывая и трясясь…

Данька не мог знать, что она там увидела, но догадался: ничего хорошего. Судя по лицу, за несколько минут она пережила страх, боль, ужас и смятение. И хотя злость за ее предательство никуда не делась и по-прежнему клубилась внутри, в этот момент Данька ощутил к Ульянке что-то вроде жалости. Что ж, если ей надо было осознать содеянное – кажется, Урман этого добился.

Данька встал, пошатываясь: сидеть тут и слушать этот плач сейчас было просто невыносимо.

– Куда Шурале коня увел? – спросил он у Урмана.

Тот махнул головой себе за спину:

– Ручей там. Шагов пятьдесят, услышишь.