Глава 20

…Вначале он был глиной. Пластичным сгустком земли. Сырым. Тяжелым.

Знать об этом он не мог, но почему-то помнил. Помнил жесткие руки, которые грубо месили и мяли, придавая нужную форму. Помнил смоченные водой и слюной пальцы, которые выглаживали трещины и неровности, тянули послушный комок в разные стороны.

Руки двигались не очень умело, но старательно. Руки изогнули шею – как тугой лук, вылепили широкую, как щит воина, грудь и мощные плечи, вытянули жилистые ноги с широкими копытами, густую волнистую гриву и длинный хвост…

Когда руки приделали к голове пару острых ушей, он услышал голос – хриплый и певучий. Языка он разобрать не мог, да и смысла слов тогда не понимал, но чувствовал: эта песня о нем.

Когда толстой иглой на глиняной морде пробили две ноздри – он почуял запах. Пахло горелым жиром и сухими кореньями.

Когда тонкой щепочкой руки прорезали на голове глаза – он увидел. Увидел темную кожу в морщинах и трещинах, похожую на старый камень. Увидел седые и тяжёлые, как мокрая пакля, волосы, сплетённые в узлы, в которых путались перья, зубы зверей и костяные бубенчики. Увидел глаза – похожие на мутный янтарь, в котором застыло время.

Мастер. Первый хозяин. Его звали Кутуй-Мурса, и он был колдуном.

Колдун взял его в ладони и произнес: «Нарекаю тебя Тулпаром. Будь лёгок как дым, горяч как огонь, быстр как мысль и крепок как память». А потом поставил среди смолистых щепок и бревен, политых маслом.

«Тулпар, – успел осознать он. – Моё имя». Это наполнило его радостью и покоем. Теперь он мог слышать, видеть и даже что-то понимать, но не двигаться.

Он стоял, вдыхая ароматы сухого дерева и масла, когда сверху на холку капнуло горячим. Потом еще и еще… Запахло железом. Потекло по спине и шее, и он увидел, как по ногам, переплетаясь, ползут тягучие красные ручейки…

А потом вокруг вспыхнул огонь, а с ним ворвался невыносимый жар и ужас. Он стоял, не в силах пошевелиться, объятый пламенем, и беззвучно кричал, пока языки огня пожирали глиняное тело и с шипением выжигали кровь. Он думал, что не выдержит больше ни мгновения этого чудовищного пекла, что сейчас потрескается и разлетится в пыль, когда среди оранжевых всполохов вдруг возникло громадное каменное лицо колдуна. Кутуй-Мурса наклонился и выдохнул в распахнутую пасть глиняного коня клуб черного дыма со жгучими искрами.

И тогда он опять отчаянно заревел и заржал от боли – уже в полный голос, полыхая не только снаружи, но и изнутри… И почувствовал, как рушатся вокруг него прогоревшие бревна…

Потом стало очень тихо.

Шаг.

Еще один.

Дымящийся уголек хрустнул под гигантским глянцевым копытом и рассыпался в пепельную золу. Кострище было еще горячим, но уже не могло обжечь того, кто только что в нем родился. Волны жара поднимались вверх, смешиваясь со струйками серого дыма и обрисовывая мощную темную фигуру.

Шаг.

Еще один.

Он шёл – чёрный, как мокрый уголь, и блестящий, будто его только что вынули из дегтя. Грива свешивалась вниз тяжелым густым водопадом. Копыта, как будто отлитые из железа, гулко ударяли по земле, поднимая облака пепла. Глаза казались двумя провалами, сквозь которые тускло пробивался свет костра. Ноздри дымились.

Кутуй-Мурса сделал шаг навстречу, коснулся пальцами раскаленной морды и не без гордости прошептал: «Хорош».

«Не просто хорош. Прекрасен. Великолепен, – осознал вдруг Тулпар. – Достаточно, чтобы сжечь весь мир. И того, кто дал ему имя».

Он чувствовал себя тесно в новой шкуре. Кожа казалась натянутой как барабан, а под ней клокотал жар – тугой, живой, бурлящий, как раскаленный в печи котелок. Каждый шаг как будто ломал землю, ноги слушались плохо – неслись вперёд, не зная, куда. В голове звенело: тонко, как будто пел металл в кузнице. Мысли не складывались. Хотелось только одного: лететь и жечь, жечь и лететь.

Огонь внутри не просил, а требовал, выжигая нутро.

Он распахнул пасть, намереваясь выпустить наружу пожирающий его жар и увидеть, как будет обугливаться и плавиться каменное лицо Кутуй-Мурсы, когда морду вдруг обхватила грубая кожаная петля, за ушами сдавило, а по коренным зубам больно ударило чем-то железным.

Он закусил мундштук изо всех сил, пытаясь выпихнуть его языком, но боковые ремни лишь дернулись сильнее, вызывая не столько боль, сколько гнев.

Колдун снова запел, и пение это туманило разум и сковывало ноги. А руки – те самые, которые лепили его из глины – выдернули из гривы и челки волоски и начали плести их в кольцо.

Гнев захлестывал тело – не хуже, чем огонь, – заставляя дрожать ноги и нервно бить хвостом. А Кутуй-Мурса, удерживая повод, продолжал выпевать свою песню:

Три – для неба, три – для земли, три – для подземелья

Все пути в узел сплетены

Твоим же телом я тебя связал

Кто этот узел несёт – того ты признаешь

На последних словах Тулпар рванулся – дико, отчаянно, но уже понимая, что часть его ему уже не принадлежит, что власть над ней теперь в руках этого человека. Это рождало не боль и даже не гнев – а ярость.

И ей не было выхода.

Кутуй-Мурса провел рукой по влажной горячей шее, которая нервно вздрагивала под пальцами – под кожей коня словно роилась стая злых ос, не могущих вырваться наружу.

Потом схватился рукой за гриву, ловко перекинул себя через круп, сжал коленями бока, нагнулся к уху и приказал: «Лети».

И Тулпар взлетел. И сразу вся его ярость словно испарилась, как будто была чем-то лишним – пустым, ненужным переживанием. Потому что ноги перестали чувствовать тяжесть земли, и даже груз чужого тела на спине уже не так давил, а казался лишь небольшой помехой, которую нельзя сбросить, но можно стерпеть.

Потому что в остальном он был свободен.

Не освобожден, но ненадолго свободен. Волен лететь – ловить ветер и наслаждаться им, бить копытами упругий воздух и ощущать, как прохладные вихри холодят разгоряченные бока, как внутренний жар стихает и успокаивается…

Он летел. И в этот момент был благодарен тому, кто сделал это возможным. Даже если у него было каменное лицо, и от него неприятно пахло горелым жиром и сухими кореньями…

Они провели вместе восемнадцать лет, и это были годы, когда ночь Тулпара была полной и целой. Тогда он ещё не знал дневной слабости. Кутуй-Мурса считал коня лучшим своим творением и любил хвастаться им. Наверное, это тщеславие в итоге и сгубило колдуна.

Второго хозяина звали Оргун-Тайша – Пламенный Хан. Степной завоеватель, известный своим умением наводить страх, сжигая заживо целые деревни. Он услышал об огненном коне и вначале пришел к Кутуй-Мурсе с щедрым предложением. Он казался великодушным гостем и сулил богатые дары. Предлагал даже сотворить для себя нового коня.

Кутуй-Мурса в ответ усмехнулся и покачал головой. Он был слишком стар, и знал: на второе чудо у него не хватит ни сил, ни времени. Он не понял, что такие, как Пламенный Хан, не принимают отказа.

Оргун-Тайша вернулся ночью, чтобы убить колдуна и забрать свое. Перед смертью Кутуй-Мурса успел лишь порвать сплетенное из волос кольцо и прохрипеть последнее заклинание-проклятье, которое сбылось с восходом солнца…

Когда Оргун-Тайша утром понял, что случилось, увидев вместо Тулпара невзрачного конька, он отхлестал его плетью. И, наверное, забил бы до смерти, но конь выжил и ночью снова стал собой. Пламенный Хан смирился с подлостью не скоро. Он мечтал наводить страх и безумие, врываясь в селения на грозном черном коне, но теперь мог делать это лишь после заката.

Через год он обратил проклятье в силу и стал звать себя «Карагуш» – черная птица ночи. Он появлялся в темноте – неслышный, зловещий, гибельный – и расцвечивал темноту желтым и красным.

Тулпар не знал, что такое «ненависть». Но Оргун-Тайша так часто повторял это слово, что коню казалось, что он понял его смысл. У Пламенного Хана внутри тоже горел огонь, и он так давал ему выход. Хозяину становилось легче, но ненадолго. Ему всегда было мало.

Тулпар не мог его ненавидеть: внутреннее пламя хозяина было даже каким-то родственным его природе, хотя и более яростным, зловещим. Не мог конь что-то ощущать и к тем людям, которые с воплями разбегались от него, объятые огнем… Это было красиво. Огонь красив. Он очищает.

Третьей была девушка. Оргун-Тайша пленил ее, как делал со множеством других, и часто оставлял в своем шатре до утра. В одну из ночей она явилась к Тулпару – дрожащая, перемазанная кровью и сжимавшая в руке кольцо из конских волос. Напоследок конь спалил ханский шатер вместе с прежним хозяином и ускакал с бывшей пленницей в степь.

В девушке тоже был огонь: теплый, мягкий – как у восковой свечи. Она долго плакала, когда они ускакали от воинов Оргун-Тайши. Лила слезы, гладила коня и рассказывала свою историю. О том, как ее любимый уехал за свадебными подарками, о том, как ночью на деревню налетело ханское полчище, о том, как больно ей было каждую ночь и как она мечтала убить Пламенного Хана…

Потом она вытерла слезы, с трудом забралась на широкую спину и шепнула ему в ухо: «Отнеси меня к любимому. Лети».

Она сорвалась в первом же полете. Тело ее оказалось слабее, чем сердце.

Их было много, хозяев. Некоторых Тулпар помнил хорошо. Иных забывал сразу же. Они были разными и требовали каждый своего.

Один любил подняться выше облаков и разглядывать звезды. Другой хозяйке нравился огненный дождь, и из мести она насылала его снова и снова. Третий, слепой, желал добраться до вершин гор, чтобы услышать и собрать забытые песни духов.

Случались дни, месяцы и даже годы, когда Тулпар был ни к кому не привязан и волен лететь, куда пожелает. Но радость от этой свободы была слишком короткой как ветряной шквал. Пронесся – и воздух вокруг снова бездвижен. И в Тулпара опять заползала болезненная тоска. А порой в полете становилось так холодно, что он сомневался, осталось ли в нем еще прирожденное пламя…

Налетавшись вдоволь, он снова искал людей, сам не понимая, зачем. Может, потому что каждый из них открывал ему что-то новое об этом мире, делился воспоминаниями, дарил новые ощущения. Тулпар неплохо научился понимать человеческую речь, несмотря на разность языков. И даже начал предугадывать некоторые людские слова и поступки.

Люди, несмотря на свою разность, были так похожи в своих мыслях и желаниях. Например, они всегда старались поймать его ночью, когда он был прекрасен и могуч. Днем мало кто обращал на него внимание – на убогого, невзрачного конька. Тулпар презирал свою дневную тень – кривую, хилую, но все же нужную и полезную: например, в умении быть незаметным.

Последний хозяин, этот нескладный паренек, был чем-то похож на неказистую вторую сущность Тулпара – Тишку. И выбрал он именно Тишку, разглядев что-то в ничем не примечательном коньке.

В этом пареньке тоже был огонь. Тулпар точно это видел. Хороший огонь: сильный, яркий, только окутанный таким слоем сомнений и страхов, что того и гляди – погаснет. Огню нужен воздух. Без него он гибнет.

Тулпар встряхнул гривой, словно сбрасывая с себя воспоминания о прошлом и возвращаясь в лес…

Тишка стоял на мосту, на краю большого пролома. Внизу чернел большой овраг, дно которого было усеяно острыми камнями. Кажется, там даже виднелась чья-то облезлая тушка – то ли зайца, то ли суслика.

Мост обрушился посередине, оставив по берегам деревянные обломки. И хотя расстояние было не очень большим, этот провал стал серьезной преградой для их троицы. Человек точно не перепрыгнет. А конь? Тулпар бы перескочил без усилий. Но вот Тишка…

Он смирно стоял, глядя на другой край моста на том берегу, где по настилу прыгала сорока. Она-то и стала причиной того, что конь вспомнил свое прошлое, начиная с рождения в огне. Глаз у нее был синий, яркий, и Тишка, заглянув в него, словно проскакал во времени назад стремительным галопом.

Сорока хрипло каркнула и наклонила голову, будто подзадоривая: давай, мол, прыгай ко мне, если рискнешь. «Ну что, взлетишь, кляча?» – пронеслось в его голове. Тишка вздохнул. Он знал, что не осмелится.

С того берега пахло зверем – диким, чужим. Следы там были свежие, а земля промята.

В кустах за Тишкиной спиной послышались голоса.

– Ни черта тут не пройти, – с досадой сказал Данька, продираясь сквозь колючие ветки наверх, к мосту. – Все гнильём завалено, и обрыв слишком крутой.

– У меня тоже, – ответила Ульянка, поднимаясь с другой стороны. – Там вообще бурелом. Нет обхода.

– Значит, придется идти назад и искать другой путь, – Данька обернулся и увидел, как тропу, по которой они только что пришли, заволакивает сизый туман.

Он был похож на дым от сырого костра, становился плотнее, гуще – не просто стлался, а как будто лез по земле, ощупывая корни, камни, стволы.

– Даня, что это? – Ульянка тоже заметила туман и попятилась, ступив на мост. – Мне страшно.

– Не бойся, – он и сам чувствовал неясную тревогу, но вида старался не показывать. – Просто туман.

В это мгновение в сизой зыбке что-то вспыхнуло: два огонька. Потом ещё пара рядом, и еще одна… Огни были блеклые, мутные и довольно зловещие. Потом в тумане зашуршало. Послышались слабые, хлюпающие шаги – как будто тяжелое существо плетётся, проваливаясь в грязь. Данька сглотнул и тоже попятился, потянулся к мешку на Тишкиной спине – за топориком.

– Там кто-то есть… – прошептала Ульянка, еле дыша.

– Слышу, – таким же шепотом ответил Данька, доставая топор. – Отойди к краю.

Шаги замерли, но огоньки остались, как и чье-то тяжелое сиплое дыхание. Туман мягко шевелился, подползая ближе.

Сорока с той стороны моста каркнула коротко и взвилась вверх, будто показывая: только вперед, назад нельзя.

– Даня, ну, что ты стоишь? Сделай что-нибудь! – Ульянкин шепот стал отчаянным. – Неужели мы тут умрем? И нас съест это… господи, я даже не знаю, кто там в тумане!

– Дай подумать, – глухо ответил Данька и хотел сорвать травинку, но понял, что на мосту никакой травы не растет.

В голову как назло ничего не приходило. Конечно, топор в руке внушал какую-то уверенность. Но что сделаешь один с топором, когда вокруг на два шага ничего не видно и не знаешь, что за чудовище притаилось в тумане? Стоит разделиться – и конец. Считай, все пропадут.

Он подошел к коню и погладил шею:

– Тишка, нужна твоя помощь. Видишь, что вокруг творится?

Конь кивнул.

– Попробуем прорваться назад через туман. Ты уж вынеси нас, постарайся. Сможешь? Я знаю, что сможешь, ты сильный конь. Ничем не хуже Тулпара. Сейчас на тебя вся надежда, понимаешь?

Данька гладил морду и заглядывал в глаза. И Тишка понимал: волнуется парень сейчас не за себя, а за него и девчонку. Тревожится, что не сумеет защитить обоих. А что может в такой опасной ситуации обычный конь? Бежать.

– Ты мой лучший друг, – Данька обнял коня за шею и прижался щекой. – Помнишь, почему я тебя выбрал? Потому что мы похожи. Ты был никому не нужен, и я тоже. А теперь мы есть друг у друга. Ты справишься, я верю. Мы все спасемся.

Тишка снова кивнул и вдруг почувствовал, как в глазах знакомо заполыхало – как будто огнем. Но пламя появлялось лишь ночью, в обличье Тулпара. А Тишку сейчас тоже жгло изнутри, и он не мог понять, почему. Что-то проснулось в груди от Данькиных слов – простых, но искренних. Настоящую правду за столько лет он научился распознавать безошибочно.

Тулпаром люди восхищались всегда – зачастую с оттенком страха и тщеславия. Тишка почти никогда не удостаивался доброго слова – его дневное присутствие терпели, как досадную помеху. Тишку никто не любил. А этот паренек, кажется, к нему искренне привязался. По-настоящему.

Это было… странно. И почему-то радостно. И одновременно горько. Настолько, что он ощутил, как по щеке скатывается обжигающая слеза. Почти такая же раскаленная, как волшебный огонь Тулпара. Разве могут плакать кони, сделанные из глины и огня?

Конь встряхнулся и показал мордой на свою спину: залезайте, мол. Данька подсадил Ульянку, следом забрался сам и потянул за левый повод, разворачивая коня к наползающему туману.

Тишка дернул головой и остался на месте… Сорока снова каркнула – громко, злобно, и глаз ее опять полыхнул синим. Это тоже был огонь – чуждый, иной, но такой же живой. Если даже в глупой птице есть искра, неужели ее не найдется в «убогом коньке»?

– Тишка! – Данька чуть ли не рвал повод, чувствуя, как Ульянка сзади вцепилась в его рубаху и мелко дрожит. – Что ты встал? Разворачивайся! Оно уже близко! Не успеем!

Тишка остался стоять, упершись в настил всеми четырьмя копытами. Ноздри его раздувались, улавливая запахи. Хвост дергался. Круп нервно дрожал. А внутри вдруг зашевелилась сила: не в теле, не в мышцах, а где-то глубже. Как будто там со скрипом затрещала старая, но ещё крепкая пружина.

Туман сзади подползал все ближе, почти добравшись до настила моста. Шорохи и сиплое дыхание слышались почти рядом. Данька что-то орал в ухо, Ульянка тихо плакала.

Тишка попятился и сделал несколько шагов назад. Нужен небольшой разбег. Так будет чуть легче. Короткий скачок, еще один. Собраться. Пригнуться. Шею вперед. Ноги согнуть. Мышцы напрячь и…

Он оттолкнулся от досок и прыгнул. Мост за спиной хрустнул, но конь уже летел над провалом – неловко, тяжело, но летел.

Ульянка тонко вскрикнула, а Данька лишь успел вцепиться в гриву крепче.

Копыта грохнули по настилу на другом берегу. Доски жалобно затрещали, но выдержали. Конь пошатнулся и все же устоял.

Сорока сорвалась вверх, каркнула – не насмешливо, а одобрительно, как показалось Тишке. А сзади из тумана донесся недовольный вой и рычание.