Глава 16

Данька резко вскочил на ноги, отряхиваясь от соломы.

– Ты куда? – удивилась Аленка. – А как же я?

– Дело у меня, – ответил он. – Коня надо найти.

– Зачем? На дальнем выпасе он. Там и братья мои сегодня, присматривают за ним. Брось ты это, иди обратно, – и она похлопала рукой по мягкому сену рядом.

– Успеется. Надо выяснить кое-что.

И он, не оборачиваясь, торопливо зашагал в сторону выпаса.

Что-то в этой деревне было не так. И даже внезапно ставшая с ним милой Аленка вдруг показалась какой-то… приторной. Как будто мёда переел, и хочется глотнуть холодной воды.

Нет, надо найти Тишку. Ответить на вопросы он, конечно, не сумеет, но может хоть что-то прояснится. Тишка был свой, родной – из прежней жизни, и тех лесных приключений, которые с каждым часом как будто все больше выветривались из Данькиной памяти. Надо найти коня – и, глядишь, какая-нибудь ясность в голове появится.

Данька шел, удивляясь тому, какое все вокруг чистое, яркое и цветное – как на лубочных картинках. Нет, Кологреевка летом, конечно, выглядела не в пример наряднее, чем зимой. Но такой нарядной – никогда. И люди Даньке по-прежнему улыбались и приглашали зайти, и собаки виляли хвостами, и цветы приветливо кланялись…

Он вдруг вспомнил, как несколько дней назад увидел ночью на погосте кота. Когда тот начал мурлыкать – похожее ощущение накатило. Чувство сладкого морока, от которого хочется закрыть глаза и уснуть. Сейчас в сон не клонило, но от пестроты вокруг начали наворачиваться слезы, а на душе становилось так спокойно-благостно, что совершенно ни о чем не хотелось думать.

Данька помотал головой и вспомнил, как тогда, на погосте, от наведенного сна его удержал Тулпар, больно укусив за плечо. Тулпар. Тишка. Вот кого надо найти. Воспоминание это немного привело Даньку в чувство, и он сам не заметил, как добрался до выпаса.

Аленкины браться Ярослав и Святослав валялись на траве и, увидев его, радушно замахали руками. Данька подошел ближе.

– Привет, Данила!

– Ну, здравствуйте.

– Садись, Даня, перекусим. Ты же нам как брат теперь, с тобой и последний кусок разделить можно.

«Шутят они что ли?», – подумал Данька, хмуро разглядывая неразличимые лица братьев. Но улыбались оба искренне и говорили открыто, без поддевки и насмешек.

– Спасибо, – помотал он головой. – Я сыт уже, только что из вашего дома.

– А, с батей поговорил? – понимающе хохотнул один из братьев.

Ярослав или Святослав? Да как же их различить-то?

– В сваты уже выбрал кого? – подхватил второй. – Нам-то нельзя, а желающих будет – по пальцам не пересчитаешь.

– Почему? – непонимающе спросил Данька.

– Спрашиваешь… Ты же герой.

– Грозный у нас герой, – поддакнул второй брат. – С таким не забалуешь.

– Аленке, считай, с тобой повезло, – добавил первый. – Нрав у нее, сам знаешь, как у породистой кобылки. Так что держи вожжи сильно!

– Да седлай крепко!

Братья веселились, катаясь по земле. Данька же по-прежнему стоял, не улыбаясь:

– Вот, о лошадях… Мне сказали, Тишка тут.

– Тут он, где ему быть? Самый лучший конь в деревне!

– Богатырский конь!

– Где он? – Данька покрутил головой, разглядывая деревенских лошадок, пасущихся невдалеке.

– Да вон же! Не видишь что ли?

– Устал герой, коня своего не признаёт…

– А как не признать-то, Данила? Самый статный и пригожий – и есть твой.

Данька не негнущихся ногах прошел по полю. Вокруг бродили, щипая траву, соседские Зорьки и Пеструхи… Тишки между ними не было, как и Тулпара. Но среди обычных лошадок выделялся один конь – высокий, красивый, белый как молоко…

Данька подошел к нему ближе. Конь казался ненастоящим, как будто вылепленным из снега. Данька осторожно потрогал его за шею – холодная. Потом тихо позвал:

– Тишка…

Конь даже головы в его сторону не повернул. Нагнул шею и выдернул из земли пучок мятлика.

– Ну вот, а говорил, что не видишь! – раздалось с той стороны поля, где остались братья.

«Это не Тишка, – подумал Данька. – Кто угодно, но только не он».

И пошел, не попрощавшись, обратно в сторону деревни.

– Вечером-то приходи к старосте! – донеслось ему в спину. – Пировать будем! В твою честь!

Данька шел, мучительно раздумывая, что ему делать дальше. Сорвал травинку и нажал жевать, ощущая во рту кислый привкус.

Что-то в деревне точно не так. Люди – другие. Конь – и тот другой. Про Ульянку никто не помнит. И Данька вдруг подумал, что если бы сам о ней не вспоминал, то уже, наверное, забыл бы…

Неужели теперь всегда так будет? И через пару дней он тоже запамятует, что была какая-то Ульянка? Что Тишка был другим? Что все вокруг – было другим?

Это новое не то чтобы Даньку пугало, нет. Оно казалось таким нарядным, дивным, безмятежным. И люди здесь были добры, и трава всегда зелена, и девушки красивы и уступчивы… Казалось бы – живи да радуйся.

«Живи да радуйся», – вкрадчиво шепнул чей-то голос внутри. И Данька прикусил травинку изо всех сил, чтобы снова почувствовать кислоту на языке и как-то перебить эту окружающую сладость.

Что-то в ней было неправильное.

Данька, размышляя, шел по улице, когда вдруг понял, что бредет мимо дома бабки Ханифы. Вот к кому можно обратиться с вопросом. Данька раньше, бывало, обращался – когда матушка посылала за травками и отварами. Он знал, что Ханифа ведает многое – и не только о травах. Может, спросить ее? Может, она объяснит, почему так все изменилось?

Он толкнул калитку и сразу ее увидел: Ханифа, согнувшись, собирала какие-то листья в фартук. Увидела Даньку, медленно поднялась и поздоровалась:

– Ну, доброго дня тебе… герой.

И сказала так – через паузу, с издевкой, что Данька сразу понял: эта, может случиться, осталась прежней.

– Здравствуйте, бабушка Ханифа, – поздоровался он, а потом вздохнул. – Я… кажется, заплутал… Ничего не понимаю.

– Немудрено, – отозвалась она. – Ума-то нет, не нажил еще. Вот и свернул не туда.

– Куда? Где я вообще? Почему все такие… странные?

– Ну, а чего ты хотел? – Ханифа перехватила фартук и сняла узловатыми пальцами еще несколько листиков с верхушки. – Хотел себя потерять? Вот и потерял. Или не рад?

– Я не знаю… – Данька растерялся. – Все такое красивое… Люди добрые… Матушка не кричит…

– Ну, и чего тебе неймется? Живи да радуйся. Ты же хотел, нет? Чтобы любили все, уважали, считали героем…

– Хотел, – опустил голову Данька. – Но я же не… – и осекся.

– Ну? Говори уже!

– Я никого не спасал. Кажется.

– Кажется или точно не спасал? – усмехнулась Ханифа и встряхнула фартук над кадушкой, ссыпая туда листья. – Бери-ка, да тащи в дом, раз уж заявился тут. Герой…

Данька без слов подхватил кадушку, полную зелени, и пошел следом за Ханифой, по-прежнему ничего не понимая.

Сгрузил на стол и уселся на лавку, рассматривая полки, уставленные горшками, и стены, увешанные сохнущими пучками неизвестно чего.

Ханифа перебирала листья, словно совсем забыв про Даньку. Он глубоко вдохнул горьковатый травяной запах и тихо спросил:

– Как поверить в то, чего не было? То есть, я думаю, что не было… или не думаю уже. Все говорят, что было. А я… не помню. Или не могу вспомнить? Помогите, бабушка Ханифа.

– Ты уж выбери что-то одно – верить или нет. Сердце послушай, если голова не соображает.

Данька прислушался. Сердце радовалось и пело. Прежде всего, потому, что Аленка наконец стала близкой и доступной. И матушка образумилась. И вообще…

– Ну… ему хорошо вроде. Значит, надо просто поверить? И жить дальше как есть?

– Я такого не говорила. За ответами тебе на другую тропинку надо было сворачивать. А тут, сам видишь, только желания исполняются, как умеют. Одно потерял – другое нашел. Что тебе дороже – то, что в лесу оставил или что здесь приобрел?

Данька молчал, опустив голову. Выбирать было мучительно.

– А если я обратно в лес уйду? – спросил он. – Все вернется, как было?

– Попробуй, – ответила Ханифа. – Если получится. Только выбери для начала: ты здесь или ты там. Ты ж не царь, чтобы все сразу получить.

«И ничем-то мне Ханифа не помогла, – размышлял Данька, снова выйдя на улицу. – Только еще больше запутала».

Что же дальше делать? Может, собрать пожитки заново и уйти в лес? Поискать там настоящего Тишку и Ульянку заодно? Данька решил для начала вернуться домой, а потом попробовать снова уйти в чащу. Или не возвращаться?

Дорогу ему внезапно перегородила покосившаяся телега, в которой, опасно накренившись, стопками были сложены горшки и тарелки. А держал телегу за ось, не давая упасть ей окончательно, гончар Матвей Лихачев – Ульянкин отец.

– Данила! – Матвей повернул красное от натуги лицо. – Помогай! Видишь, колесо слетело, в колдобину, зараза, угодило. И никого нет как назло.

– Я сейчас! – Данька огляделся по сторонам и метнулся к дальнему оврагу, из которого выглядывал металлический обод.

Вытащил колесо, подкатил к Матвею и вдвоем они не без усилий вернули его на место.

– Клин бы надо новый, для надежности, – осмотрев телегу, сказал гончар.

– Пожалуй, – согласился Данька.

Запасные клинья у Матвея нашлись, и Данька, ловко орудуя деревянной киянкой, закрепил колесо на оси. Теперь не слетит.

– Спасибо, тебе Данила. Повезло Кологреевке, что такой парень у нас уродился. Эх, будь у меня дочка постарше, выдал бы за тебя. Но Варьке пять всего. Маловата невеста, а?

– Маловата, – кивнул Данька.

Выходит, и сам гончар не помнит, что у него была старшая дочь… как же ее… Устинья? Дарьяна? Ульяна! Данька вдруг понял, что с трудом вспомнил имя. Да что же это?

– Ну, спасибо тебе еще раз, Данила. Поеду я.

– А вы, дядька Матвей, в Покровку едете, на ярмарку?

– Туда.

– Можно с вами?

– Зачем тебе?

– Так, проехаться хочу.

– Нет, Данила, – Матвей вдруг стал серьезным и покачал головой. – Ты здесь нужен. Тут твое место, в Кологреевке. Ну, бывай.

И он, споро запрыгнув на телегу, хлестнул вожжами конька и укатил. Горшки тихонько позвякивали.

Данька пожал плечами. Куда он собирался-то? А, точно, домой, а потом в лес. Кажется.

У порога дома его перехватила матушка-Бобриха в синем сарафане, который надевала лишь пару раз в год по большим праздникам.

– А я все тебя высматриваю! Пойдем, пойдем быстрее!

– Куда?

– К старосте, куда ж еще. Собрались уже все поди, только тебя и ждут. В честь тебя, считай, праздник и устроили.

– Нелепо это все, – замялся Данька. – Может, я дома останусь? Я и не одет толком для праздника.

Он оглядел себя и подумал вдруг, что так и пришел из леса – немытый, грязный, в порванной рубахе, покусанный комарами… И никто как будто не обращал на это внимания.

Матушка тоже не обратила.

– Придумаешь тоже, – фыркнула она. – Ты герой, тебя и в рванье любить будут и на руках носить. Пойдем.

Накрыл староста прямо во дворе. Изба у него, конечно, большая, но туда все желающие просто не поместились бы. А гостей набралась чуть ли не половина Кологреевки. Стол вышел длинный – аршин десять. Накрытый вышитыми скатертями, он был уставлен пирогами, горшками с кашей и супом, кувшинами с брагой и квасом. Высились горы румяных пирожков, маслились на тарелках бело-розовые ломти сала, золотился мед, кисло и остро тянуло от кадушек с солеными огурцами, квашеной капустой и мочеными яблоками… А в углу двора курился дымок, и над жаркими углями кто-то медленно вертел поросенка.

Данька, увидев в воротах это великолепие, застыл на месте. И сбежал бы, наверное, если бы не матушка, которая крепко вцепилась ему в руку.

И вот это все – ради него одного?

Староста встретил его как сына – обнял, расцеловал крепко и усадил по левую руку от себя. По правую возвышался отец Никанор. Данька испуганно обводил глазами соседей. Вот сейчас они дружно над ним рассмеются и скажут, что это все шутка была. И останется Данька опять в дураках.

Кологреевцы и вправду веселились, но не над ним. Смех был добрый, искренний, широкий – как на празднике.

– Ну, за нашего героя! – староста встал с кружкой браги в руке. – За Данилу! Если бы не он – пропала бы не только моя Аленка. Вся деревня пропала бы.

– За Данилу! – дружно подхватили остальные.

Данька сидел красный как рак и молчал. Потом взял кружку, выпил залпом, закашлялся. Перевел взгляд на дальний край стола, на женскую половину. Там сидела матушка Бобриха, утирая слезы платком, и что-то Аленке говорила. А та улыбалась и искоса на Даньку поглядывала.

В груди что-то сдавило, а в животе заурчало некстати, и Данька, схватив со стола кусок хлеба, вцепился в него зубами.

– А помните, как наш Данила теленка Акулининого спас, когда тот под лед провалился? – сказал вдруг кто-то.

– Помним, как не помнить! Пудов десять в нем было! А Данька хвать его одной рукой за шею да как выкинет на берег!

«Что?» – удивился Данька. Десять пудов? Одной рукой?

– А помните, как он немого Алешку излечил?

– А помните, как пожар словом остановил?

– А как старика Михалыча нес полдня, когда у того ноги отнялись?

Каждое новое «как» ударяло в Даньку словно молот по наковальне. Он замер, не зная, смеяться ли ему или встать и уйти. Голова кружилась, а лица вокруг смазывались как в тумане.

– А как пчел-то, пчел убаюкал! Во время роя одним взглядом унял!

– Один он у нас такой! Герой!

– Герой, точно герой! Нет других таких!

– Не герой, а богатырь!

– Точно богатырь!

Данька сидел, и глаза у него расширялись все больше и больше, потому что кологреевцы несли полные небылицы, но, судя по всему, искренне в них верили. Как верили и в то, что Данька совершил все эти невероятные подвиги. Судя по количеству баек, проявлять геройство он начал, еще не вылезши из колыбели…

Голова от этого совсем пошла кругом. Данька сидел и слушал, как его превращают в легенду. В миф. В образ, слепленный из чужих упований и щедро залитый брагой.

Он задрал голову наверх: сил смотреть на эти радушные лица уже не было. Солнце по-прежнему торчало в середине неба – как прибитое.

Выбрать, значит, надо. Или там, или тут. И решить, что дороже. Данька бросил тоскливый взгляд на мать с Аленкой, на старосту, на веселые лица соседей. Потом вспомнил Тишку, отчего вдруг стало стыдно. Выходит, что Данька его бросил, обманул? Даже не волшебного коня, а верного друга? И Ульянку тоже? Она, конечно, никакой не друг, а просто глупая девка, что в лесу заблудилась. Но он же обещал ее к Урману отвести. Значит, тоже обманул, получается?

Так же, как его сейчас все обманывают?

«Не я это, не я…»

– А помните, как…

– Хватит, – сказал Данька. Но так тихо, что никто его в шуме веселья не расслышал.

Он повторил уже громче: «Хватит!».

– Что – хватит? – удивился сидящий рядом Всеволод Гордеевич и замер с куском сала в одной руке и чаркой в другой.

– Все – хватит! – крикнул Данька. – Не было ничего. Не знаю, зачем вы это напридумывали, но все неправда!

Повернулся к старосте и четко сказал:

– Я не герой.

А потом – к притихшему застолью и заорал что есть мочи:

– Я не герой!!!

И тут же погасло солнце. Как свечку задули.