Глава 15

И вновь староста Всеволод Гордеевич вышел с рассветом к большому колодцу на окраине деревни. На душе у него опять было неспокойно. Казалось бы, после того, как пристав вчера увез Хасановича, облегчение должно наступить, а вот наоборот – состояние еще больше разладилось.

И Гордеич понимал, почему. Для всей деревни ночь прошла спокойно – никто из девок и вправду больше не пропал. А значит, прав был становой пристав Григорий Ерохин? Сабир всему виной, и Аленку с ее подружкой можно дальше не искать? Неужто даже косточек не найдется?

После вчерашнего отбытия арестантской повозки так же быстро укатил и староста Большой Покровки Козьма Иванович с сыном и его дружками, что приезжали на подмогу. Уехал наскоро, второпях, скомкано попрощавшись – как будто неловко и стыдно ему стало. Оно и понятно. Для него, считай, уговор за глаза уже отменен. А в глаза сказать такое пока не осмелился.

Ну, и черт с ним.

Жена Нюра от этих новостей и вовсе с лица спала. И так ходила бледной тенью, а теперь совсем слегла. Сынки-то держались: крепкие и у него парни все-таки, а глаза у них нет-нет, да и посверкивали недобро. Хорошие ребята, горячие только очень, вспыльчивые, любят рубить с плеча по молодости лет. Присмотреть бы за ними надо. И за Нюрой. И за деревней.

За всеми глаз да глаз нужен. А они, в свою очередь, за старостой следят – как себя теперь поведет?

А вести придется как обычно: что бы у тебя ни случилось – ты здесь власть и должен это показывать. Быть спокойным и уверенным.

Так что Гордеич, собрав волю в кулак, ждал у колодца. А мужики и бабы подтягивались, и на их лицах староста этим утром читал лишь одно – облегчение. Радость от того, что все закончилось, и беда мимо дома стороной прошла. Все у них было, как раньше – ожидание тяжелого дня в поле, собранность, невозмутимость. Жизнь снова вошла в привычную колею, и это было правильно и разумно.

Расспрашивать старосту деревенские ни о чем не стали: и так все ясно было. Некогда горевать – работа ждет. Печалиться потом будем, когда пристав разберется и укажет, где мертвых девок искать. Тогда и похороны пройдут, и поминки, и можно будет старосте сочувствие высказать. А пока не время.

Всеволод Гордеевич провожал уходящих в поля кологреевцев долгим взглядом, не трогаясь с места, когда слева, слегка заслонив солнце, возникла внушительная фигура мельника Тихомира. Он встал рядом, так же глядя вдаль.

Староста молчал. Тихомира он ценил, хоть и старался избегать общения. Когда-то мельник тоже метил на место главы деревни и чуть Гордеича не опередил – нескольких голосов не хватило. Однако на его репутацию это никак не повлияло: уважали его по-прежнему крепко, ценили за обстоятельность, спокойствие и практичность, обращались за помощью и получали ее. Справедлив был Тихомир, сдержан в поступках, но порой мог веское слово поперек сказать – без досады и злобы, а спокойно, рассудительно, с хладнокровной уверенностью. Так мог сказать, что деревенские вмиг прозревали: «А ведь и верно Тихомир подметил…»

И в такие моменты (а случались они, слава богу, нечасто), Всеволод Гордеевич сжимался как взведенная пружина. Ибо если и ждать от кого-то подвоха и раздора, то не от самых крикливых вроде Бобрихи, а от этого спокойного Тихомира, который одним словом полдеревни поднять может.

Так что староста, заметив подле себя широкую мельничью фигуру, кивнул и продолжил молчать. Сам беседу заведет, если нужно.

– Хорошо нынче, Всеволод… Спокойно, – сказал Тихомир, глядя перед собой. – Народ в поля вышел, как раньше. Словно и вправду всё уладилось.

– Как видишь, – сухо заметил Гордеич. – Пристав разберется. Его дело казенное –выспрашивать да судить. А наше – вон… – и староста кивнул вдаль, где виднелись еле различимые очертания баб и мужиков, нагибающихся к земле.

– Как быстро у нас все меняется. Еще два дня назад бегали все как оглашенные, крик поднимали. А теперь будто и не было ничего.

– Ты к чему, Тихомир, клонишь?

– Да ни к чему. Только странно как-то выходит. Чуть беда – у тебя «чужаки» первыми под разбор попадают. То Райку вон высекли за воровство, не найдя ворованного, то Сабира забрали за душегубство, убитых девок не обнаружив. А они ведь крещеные оба, в церковь ходят со всеми, посты блюдут, как положено…

– Хочешь сказать, пристрастен я? – Гордеич, наконец, повернул голову и посмотрел на собеседника. Пристально так посмотрел, со значением.

Тот лишь пожал широкими плечами:

– Хотел бы – сказал бы. А думать никто не запрещает. Вот люди и думают…

– Людям работать надо, а не думать. На то у них староста есть да власть губернская.

– Власти до наших проблем, Всеволод, никакого интересу. Им урожай нужен. А если беда – сам видишь, как берут первого попавшегося без разбору. Знаю я Сабира, да и ты знаешь. Не верю я, что девок он умертвил. Рука у него крепкая, не спорю, да только жизни кого-то лишать он бы не стал. Не тот характер.

– Тот или не тот – пускай в Покровке разбираются.

– А ты, выходит, готов дочку заочно похоронить? Так получается? Про Ульянку и спрашивать не буду, для тебя она вообще мелкая сошка. А свою-то? Не жалко вот так сразу в мертвые записывать?

Староста скрипнул зубами, свел пальцы в кулаки, но сдержался. Нет, не дождется мельник от старосты гнева и угроз.

– Шел бы ты, Тихомир, по своим делам. Тебе скоро работы ой как навалится. Продохнуть не успеешь. Радоваться будешь, что было время думы разные думать.

– Да я-то пойду, – спокойно заметил Тихомир. – Мне любой труд не в тягость. Кроме твоего, пожалуй. Та еще канитель. Хорошо, что не меня тогда выбрали.

«Как же, хорошо ему, – подумал староста. – Так и норовит припомнить былое».

– Ступай с богом, – устало ответил он и снова уставился вдаль.

Тихомир отошел на несколько шагов, но окликнул снова:

– Гордеич!

– Ну, чего еще?

– Ты Таисию Сабирову зашел бы проведать. Тяжело бабе одной. Мужа забрали, дочь старшая в лихорадке лежит после твоего судилища. А у нее младших двое, и сама она ни в чем не виновата. Да разве объяснишь кому? А помощи ей сейчас просить неоткуда, сам понимаешь.

– Понимаю, – ответил Гордеич, не оборачиваясь. – Загляну. Как время будет.

К Таисии он заглянул после обеда и после того, как навестил отца Никанора.

В то утро, когда еще пристав в Кологреевке не появился, староста первым делом зашел в церковь и изложил попу свою просьбу, озвученную бабкой Ханифой.

– Господь с тобой, ты в своем уме? – ожидаемо возмутился Никанор, и крест у него на животе аж подпрыгнул. – Заупокойную по живым читать. Кто тебя на такое надоумил, Гордеич?

– Просто прочитай, христом-богом прошу. От тебя ж не убудет.

– Гордеич, я понимаю, что у тебя горе и скорблю с тобой в несчастии, но бесовщину эту ты брось. Не знаю, кто тебе такое насоветовал, и думать не хочу даже. Как я смерть объявлю – без человека, без исповеди, без соборования?

– Я ж тебя не прошу гласно с колокольни вещать. Ты шепотом прочти, про себя, в уголке где-нибудь. Вернуть Аленку надо, понимаешь? Верю, что жива еще. Услышит, что ее зовут и по ней плачут – и вернется.

– Ох, мракобесие народное, неистребимо ты как мокрица под корягой. Где ни поднимешь – везде отыщется… Грех на меня вздеть хочешь, Гордеич.

Но староста уже почувствовал, что еще чуть-чуть поднажать – и Никанор согласится.

– Грех, батюшка, сидеть и ждать, пока еще кто-то пропадет. Ты не имя называй – душу зови, чтобы ее, если заблудилась, обратно направить. Не хочешь ради меня – так ради деревни сделай. Видишь, как всем боязно. Ты слуга божий, он тебя за такой невеликий грех простит.

Никанор посмотрел на старосту с печалью и долготерпением.

– А если вернется Аленка, – продолжил Гордеич. – Так мы всем скажем, что с божьей помощью и твоими молитвами это случилось. Народ, знаешь, как рад будет? Да они тебя на руках носить станут. Скинутся – и кресты на маковках заново позолотят. Ты ж сам говорил – пооблезли уже, а ваше начальство никак не расщедрится…

– Эх, пора позолотить-то, – вздохнул Никанор. – Иконостас бы обновить еще…

– И иконостас обновим общими силами. Ты, главное, прочитай…

– Господи, прости, – Никанор развернулся к иконам и размашисто перекрестился.

И Всеволод Гордеевич понял, что убедил священника.

И теперь, снова зашел к нему посоветоваться. Никанор согласился, что Таисии Сабировой и вправду нужно помочь, и даже пообещал, что на воскресной службе напомнит деревенским, что есть, помимо справедливости, жалость и сострадание.

Не дойдя до дома Хасановича нескольких шагов, староста остановился. Дядька Сабир забор поставил крепкий – сплошной, хоть и невысокий. Доски еще свежими смотрелись. И поперек этих досок, вдоль забора, теперь шла темная надпись: «Здесь порча».

Староста подошел, потрогал буквы – темные, еще липкие. Поднес палец к носу. Деготь. Березовый. И кто же так… постарался? Остатки дегтя неизвестный пакостник выплеснул на калитку, по которой смола растеклась неряшливым пятном.

Всеволод Гордеевич толкнул калитку и зашел во двор, уже заранее ожидая увидеть и там что-то подобное. Не ошибся. Кто-то основательно оттоптался на грядках, вырвал молодые морковки и репки, примял картофельную ботву, сломал яблони… Как будто дикое конское стадо пробежало по огороду.

А перед крыльцом лежали черепки от разбитого кувшина, вымазанные дегтем и сложенные в форме креста…

Еще этой беды не хватало. Староста, конечно, понимал, что семью Сабира соседи теперь будут сторониться, но чтобы так…

Оставленное Таисии и ее детям послание звучало четко и однозначно: «Убирайся».

За всем этим разгромом староста не сразу увидел саму Таисию и бабку Ханифу, которые вдвоем копошились в земле, пытаясь спасти хоть какие-то посевы. Гордеич подошел ближе, и женщины его заметили. Таисия голову опустила еще ниже, а вот Ханифа наоборот – распрямилась, держась за спину, и уставилась на него выжидательно.

– Кто? – спросил староста.

– Да если б я знала – прокляла бы лиходея на месте до третьего колена.

Гордеич внутренне поежился, потому что не мог бы сейчас поклясться, что бабка просто шутит. Кто ее знает…

– А ты, Таисия, может, видела кого?

Та молча помотала головой и продолжила складывать в корзину мелкие редиски. Даже если видела – не скажет под страхом смерти. Потому что если выдаст – тогда измазанным забором и глиняным крестом расправа не ограничится.

Плохо дело. Очень плохо.

– Ты, Тася, иди в дом, – ласково сказала Ханифа. – Иди, милая. Мальчишек покорми. А я со старостой поговорю – и зайду к тебе, Райку полечу.

Таисия молча забрала корзину и скрылась в избе.

– Ну, что делать собираешься, староста? – Ханифа посмотрела на него с вызовом и как будто сверху вниз, хотя макушкой едва доходила Гордеичу до плеча.

– Такое спускать нельзя, – он обвел тяжелым взглядом разрушенный огород.

– А ты объясни им, попробуй. Глядишь, послушают тебя, – усмехнулась Ханифа. – Они в своем праве, Ты им, считай, сам на угрозу указал. Никто тебе не скажет, кто здесь похозяйничал, должен понимать.

– Да понимаю я! Не трави душу, бабка!

– Кто ж тебе ее больше потравит, чем ты сам?

Всеволод Гордеевич вдруг почувствовал лютую усталость и присел на подвернувшийся чурбак, потер лицо ладонями.

– Ты скажи мне, Ханифа… Я попа упросил молитвы прочесть, как ты и сказала. Он прочел. Что еще сделать? Ты говорила, у духов будешь спрашивать про Аленку. Спросила?

Ханифа помолчала, кутаясь в пуховой платок.

– Спросила, да толку с того не было.

– Это как? Почему?

– Не знаю. Говорят, не время еще вопросы задавать, ждать надо. Одно знаю точно: нет ее среди мертвых. Но и среди живых я ее не вижу.

– Нет у меня времени ждать. С каждым днем все хуже становится, народ на взводе.

– Ну, на то ты и староста, чтобы с этим разбираться. Или поводья крепко держи, или дай коню понестись вскачь.

И Ханифа снова склонилась над грядками, показывая, что разговор окончен. Староста поднялся, еще раз мрачно глянул по сторонам:

– Яську сюда отправлю, с продуктами. Ты не думай, я Таисию в беде не оставлю. Но лучше бы… уехать ей. Понимаешь?

– Было бы куда, – хмыкнула Ханифа.

– Ну, значит, попрошу кого-нибудь присмотреть, чтобы не случилось чего посерьезнее. Сыновей своих хотя бы.

Всеволод Гордеич продолжал размышлять о случившемся до конца дня. И даже за вечерней трапезой думы его не отпускали. Но, за столом, пока еда не съедена, о делах говорить было не принято.

Так что староста раздумывал, глядя на сыновей – Ярослава и Святослава – сидящих напротив. Хорошие парни все-таки выросли. Крепкие, сильные, работящие. Своевольные только. Но это дело молодое, с возрастом пройдет. Пусть за Сабировой семьей присмотрят, пока там пристав разбирается. Этим двоим можно любое серьезное дело поручить, порядок они обеспечить сумеют.

Ярослав между тем хлебнул шумно квасу и поставил тяжелую кружку на стол. И староста вдруг увидел, что под ногтями у сына черным-черно. А рукав весь забрызган мелкими темными точками. Как будто смолу мимо плескали и задели ненароком…

Перевел взгляд на Святослава.

У того тоже и пальцы, и рубаха были в крохотных каплях дегтя…