…Эмили никогда не было так страшно. Даже когда ее держал на мушке ошалевший от крови уличный стрелок. Даже когда она, вся в холодном поту, жалась к колонне, пока саперы обезвреживали взрывное устройство у самых ее ног. Кларк, багровеющий стремительно наливающимися на лице кровоподтеками, закаменевший, как сжатый кулак, до боли стискивал ее локоть, и только эта боль не давала Эмили потерять самообладание. Она не понимала, о чем они говорили, эти страшные в своей непредсказуемой средневековой злобе люди. И хуже того – она не видела Мэг, втянутую толпой, будто песчинка.

А Гордон вынул из кармана ключи от поместья, бросил их к ногам Катрины и вытянул вперед скрещенные руки, словно предлагая связать.

И тут всеми забытый папаша Эрмс грузно вышел вперед и шлепнул Дона по рукам, словно шкодливого ребятенка:

– Хорош тут драму катать! – прогремел он, – дослушали б сперва, а потом суды разводили! Чужаки вовсе ни при чем, зря только девчушку напугали да морду ейному папаше попортили. А ты, лэрд, погоди голову пеплом посыпать. Все ты сделал по совести, и я тому первый свидетель.

Обведя тяжелым взглядом лица – недоуменные, встревоженные, гневные и смятые горем – он кивнул на принесенный сверток, так и лежавший на нижнем столе:

– Пастор наш, мир его беспокойной душе, сам все выбрал, и по-другому оно б и не вышло. Только сами знаете, как он нас любил. Не только жизнью, а и христовым прощением бы не починился за-ради семьи. Я не знаю, что это за махина с винтом, что вчера тут такого шороху навела, а вот он знал. И отчего-то решил, что на этой махине по наши души войска прилетели, и сейчас ад кромешный грянет. Ну и того… в мучеников нас обрядил и сам во главе встать собрался. Я вам не зря вон ту цацку из подвалов приволок. Кому охота посмотреть – шагайте за мной на двор.

С этими словами он сгреб со стола сверток и понес его к дверям.

Никто не мог остаться в стороне после этих слов. Люди двинулись следом, молча, как вчера, лишь теперь вместо зловонного газового облака окутанные тяжелым гнетом случившейся беды. На чужаков никто не смотрел, и Эмили не знала, должна ли чувствовать облегчение, или еще больше бояться этой безмолвной свинцовой ненависти.

Папаша Эрмс вывел спутников из ворот, оставил далеко позади палатку пилотов, все также не высовывавшихся из укрытия, и обернулся к остальным:

– Стойте здесь, у стены, – велел он, – и никаких бабьих истерик.

Сам же направился к пастушьему костру, горевшему в укрытой от ветра ложбинке метрах в двухстах от стен.

Эмили, привстав на цыпочки, видела, как Эрмс что-то сказал пареньку, сидевшему у костра, и тот резво выбрался из ложбинки и во всю прыть припустил прочь, на бегу сгоняя за холм нескольких разбредшихся овец. А старик развернул сверток, и какой-то длинный массивный предмет тускло блеснул металлическим боком.

– Господи, – пробормотала судья, – это что, снаряд?

Она не услышала, что ответил Кларк, заглушенный взволнованным ропотом окружавших их людей. Эрмс же положил снаряд в костер и тоже ринулся наутек. Толпа загудела, как всполошенное гнездо шершней от удара мячом, кто-то попытался броситься навстречу Эрмсу, но его тут же оттащили назад.

– Что этот ненормальный… – начала Эмили, и тут из ложбинки донесся оглушительный взрыв, яркая вспышка рванулась вверх, веером разбрасывая грязь и камешки, и земля дрогнула под ногами, будто мучительно икнула.

В толпе царил сущий ад. Несколько женщин с пронзительным плачем жались к каменной кладке древней стены, кто-то молился взахлеб, стуча зубами и всхлипывая, кто-то просто оцепенел на месте, глядя на оседающий в воздухе сор и забывая утереть льющий по лицу пот.

А папаша Эрмс, весь обсыпанный землей, уже подошел к деморализованным домочадцам:

– Красиво шарахнуло, братья-сестры? Так вот, у нас в старой усыпальнице таких шутих еще пруд-пруди, кто не верит – милости прошу посмотреть. Я лет двадцать тому назад сам отцу Ллойду помогал их по полу раскладывать. Он-то тогда сказал – для надежности. В арсенал то и дело кто-то ходит, даже детвора поглазеть суется – не приведи Господь, ящик уронят. А в склепе запертом будут себе лежать тихо да мирно.

Он умолк, давая утихнуть плачу и брани, и продолжил:

– Помните, вчера вонища в доме поднялась? Это отец Ллойд резервуары с пропаном открыл, газ такой. А сам в усыпальнице затаился. Ждал, ежели будет атака, самому одной искрой все поместье под небеса отправить вкупе с солдатами. И все бы у него сладилось, если бы Дон не вмешался. Так-то, братцы…

В повисшей зыбкой тишине все еще надрывались перепуганные птицы, и чьи-то всхлипы гасли в толпе, притушенные общим молчанием.

Наконец изжелта-бледная Катрина обронила:

– Убить всю семью? Да как тебе не совестно такое об отце Ллойде лепить! Душа, поди, еще не успокоилась!

Кестер откашлялся:

– Как бабахнуло-то, а? – вполголоса пробубнил он, покрепче запахивая куртку, – я чуть в штаны не опозорился… Папаша Эрмс, а оно там, в подвале, не рванет?

– Да что так, что эдак чужаки виноваты! – рявкнул Гэвин, – кабы их черти не принесли – ничего б и не случилось.

– А ведь поди знай, – медленно проговорила вдруг Гвен, доселе прятавшаяся за спиной жениха, – отец Ллойд, когда чуял, что из-за Моста ветром повеяло, куда как лют становился. Дона вон, чуть насмерть не забил…

– А ты, лэрд, чего молчишь? – Гэвин обернулся к Дону, – чего, правда, у нас прямо под задницей такая чертовщина заложена?

– Правда, – сухо ответил Гордон, – хотя я и понятия не имел, что эта дрянь такая мощная.

На миг запнувшись, он добавил:

– Быть может, у меня и был выбор. Вон, вы только что его видели. Дальше вам решать. А на чужаков все валить не смейте.

Повернувшись, он захромал к воротам, но тут вслед порхнул чей-то голос:

– Дон! А что же, за Мостом так страшно?

Гордон остановился, оборачиваясь:

– Ночью на пастбище тоже страшно. Так что ж теперь, овец не пасти?

Медленно, неловко оглядываясь в сторону развороченной ложбинки, хмуро переговариваясь, Шарпы тоже двинулись к дому – не все домочадцы видели представление папаши Эрмса, и теперь предстояло успокоить тех, кого мог напугать взрыв.

У стены остались лишь все трое Сольденов и сам старик, сидящий на бревне и жмурящийся на скупом чахлом солнце.

Кларк откашлялся, садясь рядом:

– Вы недурно осведомлены об устройстве снаряда, мистер Эрмс, – сказал он, и старик усмехнулся с печальной теплотой:

– Я-то… – отозвался он на чистом английском языке с легкой гэльской гнусавостью, – мне шестьдесят семь лет, офицер. Я прожил в Шарпсворд-холле больше полувека, еще лэрда Гектора помню. Сам-то я не Шарп вовсе. Гриффин. Морис Гриффин, а Эрмсом уже здесь кто-то кликнул, да и прижилось. Моя матушка меня невесть от кого родила, так родители ее за шалавство из дому выгнали. Помыкалась она со мной несколько лет да и померла, а я в приюте оказался. Там заедали крепко. И били, и еду отнимали, и на мороз однажды в исподнем заманили и дверь входную заперли, чуть вовсе не околел. В общем, сбежал я оттуда на улицу. То подаяния клянчил, то по карманам на вокзалах шустрил. Вот лэрда Гектора раз и приметил, думал очки золотые стянуть. А он меня за шкирку цапнул и сюда приволок. Эх, как я в поезде громобесил! Орал, выпрыгнуть грозился. Боялся, он меня снова в богадельню определить надумал. Знал бы, куда еду, в ноги б ему упал… Совсем у меня тут другая жизнь пошла. Впервые семья появилась. Такая вот, чтоб настоящая… Чтоб утром с пастбищ вернуться – а тебе супа горячего оставили. Чтоб в лихорадке лежать – а рядом всю ночь кто-то сидит, лицо ветошкой мокрой утирает. Я-то внешний мир помнил, будь он неладен, но меня туда и плетьми б не выгнали. Как одиннадцати годков сюда вошел – так шагу за Мост больше не сделал. Тут и помру, и плевать мне, что там нынче за цифиря на календаре.

Папаша Эрмс взъерошил густые седые волосы и с хитринкой посмотрел на Сольдена:

– Офицер, а у вас сигареты не найдется?

– Извольте, – усмехнулся Кларк, доставая пачку.

Старик Эрмс жадно затянулся и закашлялся:

– Полвека этой дряни не пробовал. А хороша…

Несколько минут он молча курил, глядя вдаль, на склоны гор в розоватой глазури вереска. А потом снова заговорил:

– С Ллойдом и Мэтью мы вместе росли. Я им за старшего брата был, любил обоих так, что сердце заходилось. Они вроде господские дети были, а беспризорники – почище моего. Потому, как лэрд Гектор преставился, я им первый поклялся, что никогда нашего Приюта не предам, хоть бы к столбу поставили да хворостом обложили. А только всегда они разные были, Мэтт с Ллойдом… Мэтт – тот хозяйственный вырос, до жизни жадный. Все мечтал, как сады расширим, овец заведем каких-то особых, породистых, да библиотеку собирал. А Ллойд навроде меня был. Ему покоя хотелось, и чтоб семья в сборе, и никто чтоб сюда руками вонючими не лез. Сильно они, бывало, сварились, порой до драки… Мэтту новые меха для кузни подавай, хитрые какие-то, чтоб сами работали, без подмастерья. А Ллойд – тот насмерть стоит: ему свои меха хороши, и отроки все при деле. Но они всегда мирились как-то. Пока однажды Мэтт куда-то верхами не двинул да пропал, а назавтра к вечеру Ллойд его уж мертвым привез, избитым так, что черти б прослезились, да рана от топора поперек темени… Ох, убивались мы, Господь милосердный. И все б отболело, да только я-то знал – никакая Мария Кровавая там и не чихала. Мэтт-то за мастерами поехал, решил котельную в доме оборудовать, чтоб теплей было, да горячая вода. А Ллойд за ним ринулся, отговорить чаял. Да видно, заговорились они… Помню я, как Ллойд потом рыдал, голодом себя морил, молился часами, аж почернел весь. А я все со страху помирал, что вылезет правда из-под половиц, и не видать бы больше клану покоя. Когда Дон пропал, я тоже думал – сбежал парень, папашина кровушка взыграла. Не знаю, чего я тогда больше боялся. Что совсем сгинет пацан, или что вернется, да гостей незваных приведет, и быть тогда беде. На таком клочке земли пять выстрелов – уже война. А он эвон какой стал…

Поднявшись с бревна, папаша Эрмс приложил к глазам ладонь и оглядел позолоченные тусклым солнцем шпили башен:

– Ничего, офицер, все наладится. Я-то Шарпов знаю, у этого клана хребтина железная. Ллойд никогда б уклад старый шатать не позволил, но, раз уж оно само хрястнуло – теперь придется что-то менять. Дай только бог, чтоб к добру.

Судья Сольден долго смотрела, как старик идет к воротам, беспечно дымя остатком сигареты. Затем обернулась к дочери:

– Я пойду успокою пилотов. Знаю, ты здесь никого не боишься, но сделай милость, будь осторожна. Под нами буквально горит земля.

***

Да, Мэгги чувствовала это. Как дымно тлеет, потрескивая, окружающая ее тишина. Как она безмолвно закипает, будто плотно закупоренный горшок, готовый в свой час с грохотом снести крышку.

В поместье царила молчаливая тревога. Все прилежно занимались обычными делами, будто не вспоминая об утреннем происшествии, о разоблачениях Дона и Эрмса, и даже словно не помня о чужаках.

Мэг не видела родителей почти весь день, с таким же уже привычным усердием занимаясь насущными хозяйственными хлопотами, отвлекавшими от дурных мыслей. Она резала на лугу чабрец, вместе с Вилмой и Сондрой складывала в сундуки просохшее белье, перекладывая пряно пахнущими веточками, затем отправилась на кухню, вдруг ощутив, что до тошного комка в горле боится потерять доверие Катрины после всего произошедшего. Оказывается, она успела всерьез привязаться к суетливой стряпухе.

Но Катрина лишь по своему обыкновению огладила Мэг по чепцу и усадила за чистку овощей и просеивание муки. Однако девушка уже знала законы этого дома – тут не принято было молчать, когда на душе камень. "Молчание – омут, где родятся бесы", – этот принцип покойного пастора она не раз слышала от самой стряпухи и сейчас как никогда была согласна с ним.

– Катрина, вы тоже думаете, что это мы со всем виноваты? – напрямик спросила она, глядя, как женщина потрошит рыбу, то и дело неловко потирая поясницу запястьем.

Стряпуха обернулась:

– Не мне виноватых искать, на то лэрд есть, – бесцветно ответила она, – и пусть отец Ллойд и впрямь затевал дурное – а только мне он пастырем был и утешителем, и дыра теперь в душе – не залатаешь.

Она отложила нож и подняла на Мэгги усталые, бесконечно старые глаза:

– Ты уйдешь теперь, детка? – тихо спросила она, – как же ты там будешь, милая?

У Мэгги защипало в горле, но Катрина не ждала ответа. Мать Гризельды уже знала, что уходящего не остановить. Сточенный нож снова заскреб по блестящим рыбьим бокам, и крылья вимпла скрыли слезы, потекшие по щекам.

…Этот день был тяжел, как мешок мокрого песка. Невыносим, удушлив, будто где-то в доме лежал смертельно больной человек. Шарпам было не привыкать к болезням и смертям, но сегодня впервые все было иначе: болен был сам клан, весь организм этой сплоченной семьи был охвачен общим воспалением, полыхал тряским жаром и знал, что эта хворь не пройдет сама.

Вечером клан по обыкновению собрался за ужином. Сольдены тоже были здесь, лично приглашенные к столу. И все было как обычно – и тонкий фарфор, и начищенное серебро, и факелы, в огнях которых сияли рукояти мечей и медные буквы заветов лэрда Руэра Шарпа. Только вместо виски к столу подали вино из пузатого бочонка, специально поднятого из погребов и опутанного паутиной.

Место пастора во главе стола пустовало, и Гордон, по-прежнему занимавший стул по правую руку, встал для произнесения молитвы. Прозвучало общее "Аминь", и за столом повисла такая же болезненная пульсирующая тишина, нарушаемая лишь звоном приборов и там и сям отрывистыми словами.

– Надеюсь, это не последняя наша трапеза, – прошептала Эмили, берясь за старинную серебряную вилку, а Кларк невесело усмехнулся, поднимая массивный бокал, больше похожий на кубок:

– Этому вину не меньше восьмидесяти лет, Эм. Утешимся хотя бы этим.

Эмили не улыбнулась в ответ. Осторожно разламывая вилкой тушеные овощи, она задумчиво спросила: