– Шарп, отойдите от моей дочери! Немедленно! – рявкнула Цербер Эмили. Ее мокрое лицо пылало, на щеке был след мазута.

Мэгги оторвалась от плеча Гордона и обернулась к родителям. Несколько секунд переводила взгляд с одного на другого, словно пытаясь понять, действительно ли узнает их, или они лишь мерещатся ей в угаре пережитого потрясения. А потом рывком высвободилась из рук лэрда и утерла лицо рукавом:

– Мама? Мама… Господи, да что ты творишь!! – ее голос сорвался, – как можно врываться сюда на этой махине?! Вы до смерти всех перепугали! Папа, почему ты не предупредил меня обо всем этом безумии?!

– Что мы творим? – судья полыхала яростью, – мы всего лишь пытаемся вызволить тебя из этого адского застенка, где тебя только что едва не забили камнями!

– Меня?! Это вас пытались забить камнями, что мне оставалось делать?!

– Для начала тебе вообще не следовало оказываться здесь! – прорычала судья.

– Погоди, Эм! – оборвал Сольден, – Мэг права, вы учинили тут форменный апокалипсис!

Судья устало смахнула с лица мокрые пряди:

– У нас не было выбора, Кларк, – уже другим тоном сказала она, – в горах разлились ручьи, дороги подтоплены. Еще немного, и вы с Мэг не выбрались бы через тот самый тоннель. Мне пришлось спешить. Прости, Мэгги. Мне жаль, что я устроила такой бедлам.

Мэг лишь всхлипнула, когда мать обняла ее, обдавая запахом кофе, мокрой ткани и авиатоплива.

– Где Шарп? – огляделась Эмили, успокаиваясь, – черт, не стоило ему грубить.

– Успокаивает своих, – хмуро пояснил Сольден, – вам с пилотами повезло, что дело ограничилось камнями, Эм. Спасибо, что эти средневековые ребята не схватились за оружие покруче. Они знают в нем толк. Кто это еще идет?

А из темноты подошел Коллум. Враждебно глянул на пришлых и укрыл плечи Мэг плащом.

– Это я в тебя первым камнем попал, сестра, – пробубнил он, – прости дурака, с перепугу ни беса не видел. И того… кузен Дон… ну, лэрд Гордон велел передать…

Он еще раз долгим тяжелым взглядом посмотрел на Эмили и Кларка и добавил:

– Лэрд поручился за вас, господа. Пожалуйте в дом, если угодно.

***

Совершенно деморализованные пилоты вертолета наотрез отказались войти в поместье. Они устроились на неуютный ночлег в палатке на лугу, предупредив нанимательницу, что не подписывались на подобные приключения и при первой же провокации со стороны местных улетят к чёртовой бабушке.

Все прочие же участники ночной драмы вернулись под защиту стен, и впервые за много лет ворота были заперты на ночь – блестящий корпус вертолета на лугу приводил людей в ужас.

Рыдающих детей не менее потрясенные матери уводили прочь, отовсюду слышались молитвы и брань, какой-то малыш безутешно заливался слезами на руках у Катрины, Сондру в глубоком обмороке нес в дом Кестер, мелко дрожащая Гвен сидела на ступеньках крыльца, как завороженная глядя на зарево прожектора над стеной.

Гордон, изжелта-бледный и хромающий сильнее обычного, обходил людей, пытаясь утешить, обнимал чьи-то плечи, сжимал чьи-то руки, уверял раз за разом, что все позади, и бояться нечего. Что блестящая тварь – всего лишь управляемая человеком бездушная машина, и никто не посмеет причинить им вреда в их собственном доме.

У самых дверей Сольден придержал Гордона за руку:

– Парень, сейчас не время говорить о смерти пастора. Эту весть надо огласить с умом.

Дон безнадежно покачал головой:

– Не тот это грех, чтоб выкручиваться. Только быстрее увозите Мэгги. Это дело… семейное.

Сольден крепче сжал холодные пальцы:

– Не дури, пацан. Какой, к черту, грех? Помедлил бы ты еще секунду – мы бы уже все к святому Петру номерки в очередь брали. Надо толково объяснить твоим, что задумал пастор. Они тебе еще спасибо скажут.

– Мне никогда не поверят, – спокойно ответил Дон, – я сам до сих пор не верю, хотя стоял за вашей спиной не меньше десяти минут и слушал, как дядя кольчугу на груди рвал. Я постараюсь что-то придумать, чтоб дать вам время покинуть Шарпсворд-холл. А потом – Господь велик. Меня, скорее всего, казнят, такого у нас не прощают, но это не беда. Хуже то, что о семье будет некому позаботиться.

Сольден зло сплюнул наземь:

– Черта с два, понял? И так было слишком много случайных ошибок, нелепых смертей и ненужных трагедий. Пора положить этому конец. Мы всё решим, парень, так или иначе. А сейчас идем внутрь. Холод собачий, газ наверняка уже выветрился, все нараспашку стояло. А тело лучше до завтра запереть в склепе.

В выстуженном доме гулял сырой ветер. Тертые жизнью Шарпы умели быстро брать себя в руки и, несмотря на полную растерянность, споро принялись за дело: ставни были заперты, очаг в трапезной растоплен, и привычные хлопоты разбили сковывающее людей потрясение.

– Где отец Ллойд? – этот вопрос неизбежно вспорхнул среди общей суеты, тут же подхваченный остальными, и Гордон поневоле ощутил, как гадко сжалось что-то внутри. Однако он зря искал немедленный ответ: пастор ушел у всех на глазах, а клан был слишком привычен доверять отцу Ллойду без вопросов и полагаться на его решения без обсуждений. И если сейчас пастора не было в доме – значит, он заботился о семье где-то еще.

Когда утих плач, и дождь мирно стучал в захлопнутые ставни, и от тепла очага начала подсыхать насквозь мокрая одежда, Гордон вышел на господский помост и дернул веревку колокола, висящего на крюке.

– Братья и сестры, – мягко сказал он, когда в трапезной стало тихо, и все лица обратились к нему, – сегодня был тяжелый день, а завтра будет много новостей, и, возможно, не все они будут добрыми. Я не могу уберечь вас от всех тревог, но даю вам слово, что никто не причинит вам зла. Ступайте почивать. Тихой вам ночи, храни вас Господь.

Ничто так не утешает душу, как сон, именно поэтому всего тяжелее несчастья, врывающиеся в людскую жизнь в ночной тиши. И пока даже самые краткие часы покоя отделяют один день от другого – в мире все остается на своем месте. Под негромкий рокот голосов люди выходили из трапезной, и большая часть лиц уже сбросила тень недавнего страха.

Спустившись с помоста, Дон приблизился к очагу, на скамье у которого сидела судья Сольден, молча и ошеломленно глядя вокруг. Мэг, уже отогревшаяся в плаще, примостилась рядом.

– Нужно осмотреть твои ушибы, – Гордон потянулся к плечу Мэг, но Эмили машинально прижала дочь к себе:

– Мы едва вошли, как над Мэгги тут же засуетились две девушки, – хрипловато начала она и откашлялась, – я ничего не поняла из их слов, но… Я всегда знала, что никакой вы не псих, Шарп, – невпопад закончила судья.

– Вилма и Гвен уже похлопотали, – пояснила Мэг, – все хорошо, Дон, от синяков даже суслики не мрут, сам знаешь.

– Зачем ты рванулась под обстрел?! – перебил Гордон, и на челюстях дрогнули желваки. Но тут же перевел глаза на судью и тяжело вздохнул, – пойдемте в кухню, мэм. Там теплее всего.

В кухне у огня уже сидел в деревянном кресле Кларк Сольден, потягивая что-то из глиняной кружки. Уступая место бышей жене, он качнул посудиной:

– Эм, тебе бы тоже виски глоток. На тебе лица нет.

– Я и от трех глотков не откажусь, – проворчала Эмили, обессиленно падая в кресло, – ну и денек…

Гордон скрежетнул втулкой бочонка, наполняя еще одну кружку, а Сольден вдруг отметил так просто, будто только что столкнулся в молодым Шарпом в лавке:

– Я тебя сразу узнал, парень. Хотя кроме этой метки толком ничего не запомнил, – и коснулся брови там, где у Гордона был шрам.

Дон смущенно улыбнулся, а Мэгги вскинула глаза на отца, ужаленная воспоминанием:

– Папа, отец Ллойд назвал тебя старым другом. О чем он говорил? И кто такая, в конце концов, Гризельда?

А Сольден тяжело вздохнул, отводя взгляд от Эмили.

– Это старая история, Мэг. Мы с пастором Шарпом давние знакомцы. Собственно, с Гризельды все и началось.

Он машинально пошарил по карманам в поисках сигарет, а Эмили залпом отхлебнула виски, будто набирая воздуха перед нырком:

– Да что уже скрывать… Ты должна помнить те события, Мэг, хоть тебе и было всего семь. В ту зиму, двенадцать лет назад, случилось странное происшествие. В одну из городских больниц доставили девочку-подростка лет тринадцати, найденную в вагоне товарного поезда. Без сознания, страшно обмороженную, в критической стадии обезвоживания, одетую в черте-какое тряпье и, разумеется, без документов. Тут же решили, что она сбежала из дома или была похищена, полиция принялась трезвонить по всем инстанциям, разыскивая родных, но ни в одной базе данных не было подходящих сообщений о пропавшем ребенке. А при осмотре выяснились нехорошие детали: девочка было не просто переохлаждена. Она имела ряд застарелых травм, заживших без квалифицированной помощи, у нее не было ни одной прививки, соответствующей возрасту, зато наблюдалось сильное физическое истощение от тяжелого труда и регулярного недоедания. Никого не напоминает?

Мэгги, бледная, как простыня, что-то невнятно пробубнила, не глядя на Гордона, а судья Сольден посмотрела в кружку, будто ища там правильные слова, и продолжила:

– Девочка была очень плоха. Началось воспаление легких, а из-за обморожений были сильно поражены пальцы на ногах. Однако она все же очнулась. Я помню, как пришла к ней в больницу. Она показалась мне совсем маленькой. Бормотала что-то невразумительное, а ее глаза… Я никогда прежде не видела в человеческих глазах такого ужаса…

Эмили запнулась.

– Мы ожидали страшных рассказов. Я ходила к ней каждый день, ожидая, пока она окажется в состоянии говорить. И знаешь, первое, что поразило меня в ней, когда она заговорила – это ее странный язык. Очень грамотная, очень старомодная речь, пересыпанная гэльскими словами и очень трудная для понимания. Вместе со штатным психологом, владевшей гэльским, мы уже готовились по капле выцеживать из несчастного ребенка ее печальную историю, но она и не думала ничего скрывать. Едва оказавшись в ясном сознании, она первым делом спросила, какого я вероисповедания. Услышав, что я атеистка, она впала в лихорадочное возбуждение и начала просить помощи. Видишь ли… девочка выросла в приюте, где скрывались от властей близкие казненных преступников. В основном – протестантов, истребленных Марией Тюдор.

Мэгги взмахнула руками, словно мать швырнула в нее горстью песка, но Эмили отрезала:

– Слушай дальше. Они жили в полной изоляции в старом уютном поместье, которым владел преподобный Ллойд, их общий отец, учитель и наставник. Детей учили грамоте, Священному Писанию и некоторым наукам. Все бытовые заботы лежали на самой пастве, поскольку покидать поместье было нельзя – снаружи изгоев ожидали враги. Звучит очень мило, верно? Все это девочка рассказала нам совершенно серьезно, а под конец добавила, что совершила страшный проступок: она сбежала из поместья, поскольку зима была чудовищно сурова, и в их общине начался голод, а многие больны. Она сбежала, надеясь попросить помощи и заслужить прощение пастора своей самоотверженностью.

В голосе Эмили послышалась горькая ирония:

– Бедняжка сбежала через полузатопленный тоннель в старом овраге. Кутаясь в одеяло, она шла несколько дней, пока ночью не добралась до странной деревни с чередой прямоугольных домиков. В них никто не жил, там только лежали мешки. И наша героиня решила, что, раз двери открыты, то можно войти и поспать за мешками. Без ветра, без снега… А утром дверь вдруг захлопнулась, и домик поехал, сам…

– Железная дорога… – прошептала Мэгги. Она никогда не слышала, чтоб мать пересказывала чьи-то наивные слова этим тоном, полным горькой нежности. А Эмили рассказывала дальше:

– В грузовом вагоне девочка, никем не замеченная и адски напуганная, за два дня проехала почти всю страну. Вагон был заперт, а потому бедняжка не могла даже сгрести пригоршню снега с подножки. Мы ужасались и просили ее рассказать, где же она живет, ведь она казалась жертвой какого-то психа, державшего в плену ее и еще неизвестно сколько народу. Но она была просто кремень… Она просила лекарств и еды для своих близких, но отказывалась даже намекнуть, где именно выросла, уверенная, что мы тут же натравим на них войска ее католического величества. Умоляла не доносить на нее, взывала к моей порядочности, материнским чувствам и прочее…

Эмили снова запнулась, потирая переносицу, как при мигрени.

– Ее звали Гризельда. Фамилии она не назвала. Две недели спустя она умерла от пневмонии. Истощенный организм не справился.

В кухне повисла глубокая тишина, нарушаемая потрескиванием очага. Гордон отошел в тень и стоял лицом к окну, только вздрагивали напряженные плечи.

– Что случилось дальше?

– Дальше… – Эмили процедила это, будто слово было раскалено докрасна, – дальше твой отец отправился к начальству и потребовал организовать спасательную операцию. Однако ему отказали. Девочка, толковавшая, что живет в шестнадцатом веке, опасается преследований Марии Тюдор и хочет спасти от голода свою умирающую семью, была слишком явно невменяемой, и ее показания не были признаны полноценными для настоящей операции. Однако твоему отцу это дело так и не давало покоя…

Судья остановилась, отставляя опустевшую кружку, а Кларк Сольден вдруг глухо выбранился:

– Ты красиво рассказываешь, Эм. Я же запомнил эти дни больше всего по владевшему мной постоянному бешенству. Несчастная девочка, Господи… Словом, дальше начинается моя сказка, Мэгги. Я решил самостоятельно выяснить достаточно подробностей, чтоб получить основания для открытия дела. По пути следования товарняка выяснил, где Гризельда могла попасть внутрь, и отправился в Шотландию с одним рюкзаком. Что могло пойти не так, а? Все шло как по маслу… Я быстро нашел деревеньку близ железной дороги, а в ней – единственный паб. Народ там словоохотливый, особенно если угостить пивом. Несколько пинт спустя я уже узнал о существовании Шарпсворд-холла, собрал о нем все слухи, сплетни и легенды, одна другой красивей и нелепей, и через пару деньков уже мог написать недурной сценарий, ей-богу. А потом арендовал у какого-то дедули старый мотоцикл и принялся обшаривать эту глухомань. Мне б уже тогда подумать, что одному в горной Шотландии попросту опасно. Но эти башни, видные из-за скал, меня просто заворожили. Вскоре я нашел старинный тоннель и низкую широкую пещеру, оба перекрытые ржавыми подъемными решетками. Где тут было остановиться… Еще через два дня я обнаружил тот самый лаз, о котором говорила Гризельда. Едва ли я нашел бы его сам, но, выбираясь, она оборвала корни деревьев у входа. М-да…