В такой же тишине Гордон поставил ногу на скамью и рывком задрал до колена штанину:

– Видите эти шрамы? Моя кость была сломана так, что края торчали вот отсюда и отсюда. Мне два дня давали снадобья, державшие меня в беспамятстве, так больно мне было. Здесь, у нас, я умер бы если не от потери крови, то от антонова огня. А там мою ногу собрали по кускам, как церковный витраж. Мне даже обещали, что через некоторое время я уже не буду хромать. И все это для меня сделали, подобрав в грязи без гроша в кармане. Там можно научиться чему угодно. Управлять авто…мобилем. Воскрешать полумертвых людей. Говорить на любом языке. И… – Гордон запнулся, снова обводя глазами затаивших дыхание людей, – Мария Тюдор нам уже не страшна. Она давно мертва, и даже имя ее уже не все помнят.

Глядя в прямую спину Гордона и слушая малопонятную речь, Сольден склонился к дочери:

– Это и есть тот самый парень? Гляди, слушают, как завороженные. Что он им толкует-то? Я половину не понимаю.

Мэгги же пожала плечами так осторожно, словно на каждом сидело по редкостной бабочке:

– Рушит светлый облик отца Ллойда. Ох, как бы не было беды… Пастор тут святого Петра в жилетный карман кладет. Иди их переубеди… Пап… А Гризельда…

Но отец вдруг схватил ее за плечо, рискуя раздавить ту самую бабочку, щекотавшую Мэг крылышками десятков незаданных вопросов.

– Погоди, – пробормотал он вполголоса, – что это за запах?

– Какой запах, – удивленно пролепетала Мэгги, но тут же нахмурилась, втягивая воздух.

– Это… – начала она, бледнея, а Сольден вдруг гаркнул, будя под старинными сводами особняка раскатистое эхо:

– Гасите огонь!! Немедленно!!

Совершенно сбитые с толку, Шарпы обернулись на шум. Громко разрыдался малыш на руках у Вилмы, и кто-то зло что-то выкрикнул, указывая на чужака. Гордон торопливо шагнул вперед, сдерживающим жестом отводя назад руки, и сухо отрезал:

– Вы бы не орали, сударь, дети пугаются. Да и командуете здесь не вы.

Но Кларку было не до политесов:

– Манерам меня потом научишь, парень! – рявкнул он, – а сейчас надо потушить все огни и улепетывать наружу! Всем!

Кто-то из мальчишек огрызнулся крепким гэльским словечком, но старик Эрмс захлопнул ему рот ладонью, словно загоняя дерзость обратно, и хмуро что-то пробубнил, разогнав в толпе новую рябь волнения. Гордон же оглянулся на Эрмса, пристально посмотрел, как Сольден с неуклюжим остервенением прибивает огонь факела кружкой, и снова взмахнул рукой:

– Всем молчать! Гэвин, Кол – в кухню, погасить печь! Тони – факелы над лестницей! Гвен, потуши лампады!

И сам ринулся к противоположной стене, накрывая тусклые огни медным колпаком.

Сольден схватил его за руку:

– Парень, в доме есть подвал?

– Есть, – нахмурился Дон, не прекращая своего занятия.

– Что в нем?

– Кладовые, винные погреба, арсенал и старый фамильный склеп.

– Как туда попасть?!

– Из холла вниз по ступенькам, справа от главной лестницы. Но что, черт подери…

– Не сейчас! Срочно выводите людей, всех до единого! И откройте окна везде, где успеете!

Оставив ошарашенного Гордона, он понесся прочь из темной трапезной, на ходу выхватывая фонарик. А лэрд обернулся к своим:

– Все прочь из дома! Разговоры потом!! – и осекся, чувствуя, как незнакомый запах прокрадывается в легкие, – детей на руки, женщин вперед, пошли!! Мэгги! Мэг, где ты?

Во мраке дробно топали десятки башмаков, слышались возгласы и детский плач, но Шарпы, привычные к сырым дровам и зимней темноте, и не думали паниковать, споро пробираясь к выходу.

Кто-то до хруста стиснул руку Мэг, и она обернулась к едва различимому силуэту:

– Дон?

– Мэгги, какого черта твой отец устроил панику? – Гордон резко развернул ее к себе, только глаза поблескивали в полумраке.

– Где-то открыли резервуар с газом, – пролепетала Мэгги, – вот этот запах, чувствуешь? Это опасно, газ взрывается от открытого огня, потому отец велел все потушить.

– Матерь Божья… Держись среди остальных, – донесся из темноты голос Гордона, – я понятия не имею, что за чертовщина тут творится, но в темноте не оставайся одна! Собаки к тебе непривычны.

– А как же мой отец? – Мэгги еще упиралась, но Гордон уже волок ее за руку в общем потоке тел.

– Ему будет проще позаботиться о себе, если не придется защищать еще и тебя, – сухо отрезал Дон, – останься здесь, прошу. Мне еще нужно убедиться, что никто из наших не полез в герои.

Огромные двери особняка были распахнуты настежь, Шарпы уже рассеялись по двору, переговариваясь взволнованно и растерянно. Мэг огляделась, боясь увидеть враждебные взгляды, но никто не смотрел на нее – все глаза были прикованы к темной громаде дома.

Мэг охватила себя руками, тут же задрожав от пронзительного холода. Не волноваться… Это просто газ. Даже если этот преподобный псих держит где-то газовый баллон – в таком здании взрыв максимум снесет пару внутренних стен, это не многоквартирный муравейник в Ньюхэме. Только к чему этот спектакль? И где Гордон? Он же только что был здесь… Впрочем, он хозяин этого дома, и вполне логично, что покидает его последним. Едва ли лэрд Шарпсворд побежит прятаться за буфетом.

Мэгги трясла такая дрожь, что стучали зубы, и непонятно было, волнуется она больше за отца, затерянного сейчас во мраке средневекового дома наедине с сумасшедшим фанатиком, за Гордона с его хромотой и "шотландским гонором", или же за свое благополучное возвращение в нормальный мир, сейчас всерьез поставленное под угрозу.

По затянутому тучами небу грузно проволокся первый гром, и на лоб Мэг упала крупная капля. Ждать… Просто ждать…

***

Справа от главной лестницы и вниз…

Кларк Сольден шел вниз по скользким ступенькам, подсвечивая себе все тем же фонариком и изнывая от невозможности броситься бегом. Лицо было обвязано снятой рубашкой, но зловоние газа все равно исподтишка пробиралось в ноздри. Склеп… Интересно, как они ухитрялись тащить по этой лестнице носилки с усопшими…

Луч фонарика скользил по бугристому камню. Метрах в полутора от пола по стене тянулась заметная темная полоса от рук тысяч людей, что на протяжении сотен лет спускались по крутой лестнице, опираясь ладонью о древнюю каменную кладку.

Наконец спуск закончился, и Сольден двинулся по широкому коридору. Стены и низкий потолок были сухими – ни плесени, ни мха. По бокам то и дело попадались массивные двери, все они казались запертыми. На стенах в застарелых кляксах копоти виднелись погашенные факелы. Этот дом стоит на каменном плоскогорье. Как в нем сделали подвал, во имя всего святого?..

Коридор меж тем привел к новой лестнице, куда шире и удобней, и Сольден запрыгал по ступенькам вниз – запах газа стал гуще, уже саднило в горле, и глаза мерзко пощипывало. Где этот ненормальный?

Сольден переложил фонарик в другую руку и вынул пистолет, берясь всей ладонью за ствол. В этом ядовитом облаке не постреляешь, а вот при нужде огреть рукоятью по голове – милости просим… Только где пастор, и что он затеял? Или же отец Ллойд решил на манер истерической девицы отравиться газом?

Подгоняемый усиливающейся вонью, Сольден шел все быстрее, держа фонарь прямо перед собой, и вдруг замер, увидев впереди настежь распахнутую дверь, тускло блеснувшую металлической оковкой. Из-за двери слышалась какая-то возня.

Прикрыв рукой яркий луч и светя себе под ноги, Сольден на цыпочках устремился вперед. Подкрался к двери, задерживая дыхание, а изнутри раздался спокойный голос:

– Входите, офицер. Не стесняйтесь.

Следом послышался кашель.

Уже не скрываясь, Кларк шагнул к самому порогу и застыл, чувствуя, как рука с зажатым в ней фонарем стремительно наливается льдом…

Луч заскользил от стены к стене, по все тому же дикому камню, выхватывая старинные надгробия, мастерски выделанные, украшенные скульптурами и гербами. Два приземистых газовых баллона стояли по углам, свистя открытыми клапанами. А все пространство пола сплошь было выложено чем-то странным, вытянутым, округлым, словно большими бутылками. Тесно, аккуратно, ряд за рядом, будто паркет…

Сольден опустил луч света ниже: прямо под ногами, тускло блестя латунью корпусов, лежали кордитовые гаубичные заряды. Старые, надежные, смертоносные игрушки Первой мировой войны. Четыре таких же заряда покоились рядком на мраморной плите посередине склепа. Поверх них лежала противопехотная мина, простецкая и вульгарная среди мрамора и резьбы. А прямо над ней, будто за прилавком, стоял пастор Шарп, глядя на вошедшего с почти радушной благожелательностью.

– Офицер Сольден, – констатировал он, – вы вовремя, я почти готов.

С этими словами пастор перевел скобу мины в боевое положение, спокойно отер руки о сутану и одобрительно кивнул, заметив в руке Кларка пистолет:

– Вы очень любезны. Если вы соблаговолите выстрелить, то даже избавите меня от необходимости совершить тяжкий, хоть и необходимый грех.

Сольден лихорадочно осматривал склеп. Сколько же тут этого хлама… Одна единственная искра – и рванет скопившийся в подвале газ, тут же приведя в действие кордит. А уж если взорвется все это богатство, то в Шарпсворд-холле грянет ад, почище Хиросимы… Старинный особняк разлетится огненным смерчем, башни рухнут, как сбитые ногой детские кубики, плоскогорье частично обрушится в пропасть, а о судьбе обитателей поместья можно даже не раздумывать. Обречены будут все до последнего.

– Откуда у вас все это? – резко спросил он, будто все прочее не имело значения. А пастор лишь пожал плечами:

– Наша семья еще при Якове Пятом торговала оружием. А Шарпы чтят традиции. Это наследство моего деда. У него сорвалась крупная сделка, и товар так и залежался в фамильных закромах. Я лишь разместил его поудобнее на случай совсем уж непредвиденных обстоятельств.

Сольден закусил губу, чувствуя, как между лопаток течет пот. Мысли путались, слезились глаза. Нужно было собраться. Баллоны уже иссякали, свист был все слабее… Главное, чтоб этот псих не потерял сознание и не упал вперед.

А Шарп словно услышал его мысли и покачал головой:

– Да, мне довольно скверно. Имейте в виду, я стою на скамеечке для коленопреклонений, установленной таким способом, чтоб при падении я ударился лбом о мину.

Сольден поправил на лице рубашку:

– Послушайте, Шарп, – увещевающе заговорил он, – зачем эта театральщина? Никто не покушается на благополучие вашей общины. В конце концов, ни один закон не запрещает британцу жить без электричества и вручную валять шерсть. Все ваши подопечные, которым не по душе придутся перемены, вольны продолжать жить так, как привыкли, бога ради! Но дайте же им выбор. Дайте хотя бы знание, что в случае голода или эпидемии о них есть кому позаботиться. Это все, что я предлагаю вам.

А пастор любовно огладил рукой мину и вынул из кармана обыкновенный молоток.

– Вы не слушали меня десять лет назад, не слушаете и сейчас, офицер, – мягко сказал он, – это место – не богадельня, и живущие здесь люди именно таковы, каким Господь задумал род людской. Честь, совесть, милосердие. Неустанный труд, истовая преданность ближнему, бескорыстие. Вот, чем живет клан Шарпов. Деньги для них то же самое, что для вас ручной плуг. Они знают, что это такое, зачем нужно и как действует, но никогда не видели их за ненадобностью. Шестьдесят лет мы живем по своим законам и делаемся совершеннее с каждым поколением. Стоит же внешнему миру проникнуть сюда – и ваша гниль тут же потечет по нашим чистым ручьям. И все, что я создал с такой любовью, превратится в изживший себя эксперимент моего папаши. Я не допущу этого, Сольден. Я охотно сгорю в аду. Но моя семья не станет "заложниками", которых люди в камуфляже выволокут на всеобщее осмеяние. Уж лучше пусть станут мучениками и уйдут вместе, как жили всю жизнь.

Кларк нетерпеливо вскинул руки:

– Пастор, причем тут осмеяние? Ваши люди – такие же британцы, как вы и я! Стоит властям узнать об их положении – и их окружат заботой, в которой не будет ничего унизительного, потому что таков долг Британии перед гражданами!

– Я знаю эту заботу, – не повышая голоса перебил Шарп, – психологи будут увлеченно копаться в наших головах, выискивая отклонения, соцработники примутся за отчеты о недопустимости работы детей в конюшне и столярной мастерской. Разумеется, наших ребят тут же разберут по школам и там со вкусом затравят до смерти, называя средневековыми ублюдками и спрашивая, болели ли они чумой. Их будут ставить во все дурацкие и унизительные положения, какие смогут изобрести, пользуясь их доверием к людям и незнанием вашего мира. О судьбе девочек я предпочитаю не думать, потому что затащить в кровать девицу из века инквизиции, а потом рассказать, как она испугалась вида срамного места, будет настоящим вопросом престижа. Администрация же будет разводить руками и сетовать на плохую социализацию. Милый мой офицер Сольден, я уже знаю, как все это работает. И этого не случится, поверьте.

Пастор не волновался. Не кричал, не бранился. Он говорил все это со спокойной убежденностью человека, задолго до этого дня уже точно знавшего, как поступить, если этот день все же придет. Мягко пояснял, то и дело сбиваясь на кашель.

И Сольден понял – он совершенно не знает, что делать. Впервые за много лет службы, полной встреч как со свихнувшимися горемыками, так и с безжалостными мразями, он не мог найти ни единой бреши в этой нелепой и отчаянной ситуации. Этот седой и статный человек в поношенной сутане ничего не боялся, ни в чем не сомневался и ничего не хотел для себя. Его было нечем отвлечь, подкупить или поколебать. Это был идеальный безумец, кристально-трезвый в своем исступлении.

– Вы делаете большую ошибку, Ллойд, – негромко сказал Сольден. Он уже не убеждал, лишь в последний раз пытался достучаться до стоящего перед ним смертника.

Но пастор сухо усмехнулся в ответ:

– Это вы сделали ошибку, проговорившись, что уже натравили на нас власти.

– С чего вы взяли, что я сказал правду? Подобный блеф – обычный прием всех пленников.