– Потому что у всего есть цена! – отрезал в ответ Гордон, – да, я уже знаю, что живу на клочке другой эпохи! И я уже видел, чего мы лишены! Выходя из больницы, я готов был требовать объяснений и обвинять дядю во всех несчастьях моей семьи от самого первого Шарпа! Но Мэгги, за те два дня, что дядя вез меня домой, я успел увидеть изнанку вашего времени. Господи, мне еще месяцы будут сниться кошмары… Наш мир несправедлив? А где же справедливость в вашем? Как вышло, что за все эти неизвестные мне века люди справились с чумой, тифом, голодом и зимней стужей, но так и не научились справляться с самими собой?

Он вскочил со ступенек и, хромая, зашагал из стороны в сторону. Остановился, глядя Мэгги в глаза:

– Я не запомнил названия ни одного города. Но я никогда не забуду эти темные улицы и мигающие фонари, здания, похожие на угольные ящики… Мусор… Еда, валяющаяся прямо на земле… Вонь отбросов, люди с безобразными лицами и пустыми глазами, пьяные женщины с оскалами ведьм, ужасные крики и цветные огни с истошными завываниями! Да ваши улицы средь бела дня опаснее, чем эти горы ненастной ночью!

Судья Сольден не раз утверждала то же самое, но сейчас Мэг вскипела негодованием:

– Да уж не сомневаюсь, что твой дядюшка специально провез тебя по самым вонючим трущобам, какие смог найти! Что ж он не рассказал тебе о полиции, суде по правам человека, международном Красном Кресте, убежищах для неимущих и подвергшихся насилию? О сотнях людей, чья работа состоит именно в том, чтоб у каждого было право на жизнь и человеческое достоинство?

– Вот именно! – рявкнул Гордон, – сотни людей, пытающихся держать в узде паскудную человеческую орду, а все напрасно! Приют… Я уже знаю, что это слово значит у вас. Мэгги, как человек может отвергнуть своего ребенка? Просто оставить его на произвол судьбы, потому что о нем скучно и дорого заботиться? Как мужчина может бросить свою жену с детьми или престарелую мать? Как женщина может прямо на улице за деньги отдаться незнакомцу? Как может суд оправдать убийцу, потому что за него замолвил словечко специально нанятый краснобай?

– Можно подумать, при Марии Тюдор что-то было иначе! – оскалилась Мэг, – и не было ни пьяных шлюх, ни мерзких потаскунов, ни продажных адвокатов, ни брошенных детей!

– Так что за толк в этих пяти веках, если люди не стали лучше?! – оборвал Гордон, – я предпочитаю голодать среди своей семьи, полусотни честных и хороших людей, чем жить в достатке среди сотен тысяч жестоких, непредсказуемых мразей!

Мэг уже готова была точно также вскочить и орать что-то в ответ, но осеклась, усилием беря себя в руки. Она долго молчала, унимая полыхающую в груди ярость. Сам того не зная, Дон задал ей вопрос, на который она никогда не искала ответа. Что же в действительности коренным образом отличает их миры?

Наконец она вздохнула и обернулась к нему:

– Дон, погоди, не сердись. Да, ты прав, люди не стали лучше. Но они и не станут. Вероятно, мы дурны по своей природе, и тут не поможет ни время, ни наука. Но дело не в этом. Самое главное, чего человечество добилось за пятьсот лет – это право на выбор.

– И все? – холодно отрезал Гордон. Он все еще был зол.

– И все. Это и есть самое главное. Право выбирать, во что верить и кому молиться. Выбирать, чем заниматься – растить яблоки для джема, ковать железо, лечить людей или придумывать сказки. Выбирать, с кем жить, и жить ли вообще с кем-то. Право рожать своих детей, воспитывать чужих, или всю жизнь разводить попугаев. Право навсегда остаться в своем доме, который никто не посмеет у тебя отнять. Или наоборот, каждый год переезжать с места на место, тоже ни у кого не спрашивая разрешения. Право родиться христианином, а потом понять, что тебе больше по сердцу учение Будды. Право принимать свои беды или бороться с ними. Право ошибиться, передумать, сделать выбор заново. Все было ради этого, Дон, все эти века. Так зачем отказываться от единственной ценности, которой добился мир?

Гордон тяжело вздохнул, снова садясь. Помолчал, выравнивая дыхание.

– Я сам не знаю, как дальше быть, Мэгги, – сухо сказал он, – может, ты и права. И что бы я ни говорил, я все равно не смогу жить по-прежнему. Но это подождет. Сейчас важнее защитить тебя.

Он поморщился, с усилием выпрямляя ногу, и пояснил:

– Добровольно дядя тебя вряд ли отпустит, слишком много ты знаешь о нас. Так что пути всего два: прежде всего, можно сбежать. Это непросто, но стоит попытаться.

– А если не получится? – Мэг проговорила это, внутренне леденея, – мне что же, придется остаться здесь навсегда?

Дон же спокойно пояснил:

– Если мы поймем, что сбежать нельзя, я на тебе женюсь.

Мэг оцепенела. Она готова была услышать что угодно другое, и теперь молча смотрела, как отблески лунной дорожки тускло пляшут в зрачках Дона, и почти слышала, как осколки мыслей дробно звенят в голове, будто затягиваемые в трубу пылесоса.

– А как же… как же Эйнсли? – пробормотала она, вдруг испытав такой неистовый стыд, словно Эйнсли Шарп стояла у нее прямо за спиной.

Дон же провел ладонью по клейму, и желваки дрогнули на челюсти, как от резкой боли.

– Эйнсли… Ты говорила о праве выбирать, Мэг. Знаешь, дядя заранее устроил наш с Эйнсли брак, потому что мы не были кровной родней. Мы вместе росли, уже привычно считая себя семьей, и даже не раздумывали, как это будет. Я мастерил ей игрушки и собирал для нее чернику, а она штопала мои камизы и промывала мои царапины. После отца она была самым близким мне человеком. Собственно, и смерть ее я пережил только потому, что мое тело было слишком занято выживанием, чтоб спрашивать мнение души. Но, благословляя нас, дядя не учел, что я, еще ребенком, носил ее на руках, будто куклу. Мы очень любили друг друга, Мэг. Но это была совсем не та любовь. Слышала бы ты, как она, бедняжка, рыдала в первую ночь после свадьбы, умоляя не трогать ее. Не понимала, что я сам бы помер от стыда, если б лег в постель с младшей сестренкой. Право выбирать… Быть может, будь у нее это право, она и сейчас была бы жива.

Мэг вздохнула:

– Прости. Я не хотела снова сделать тебе больно.

Но Гордон коротко покачал головой, словно сам уже жалел о своих словах. Затем, видя ее растерянность, подался вперед и осторожно сжал ее руку:

– Мэгги, не пугайся моих слов. Ты выберешь побег, разумеется. Но, если вдруг что-то не заладится… Я знаю, что потрепанный лэрд этого дикого горного угла – не слишком завидный жених. Однако, приняв нашу фамилию, ты станешь членом семьи. Никто не посмеет угрожать леди Шарпсворд, в том числе мой дядюшка. Я же… я не знаю, как в твоем мире женщин делают счастливыми. Но я отдам тебе все, что у меня есть. И всего себя в придачу. И, быть может, у меня получится.

Мэг рывком высвободила пальцы из его руки и встала, отворачиваясь в темноту. Вот она, главная ловушка. Та самая, угодив в которую, она точно никогда уже не выберется из этого средневекового кошмара. Ох, мама, почему ты вовремя не отправила меня в закрытую школу для трудных подростков…

Обернувшись к Гордону, она отрывисто отчеканила:

– Ты говоришь об этом так просто, словно предлагаешь подработку на каникулах! Дон, я выберусь отсюда, слышишь? Неважно, как скоро, но я выберусь! Я не позволю навсегда запереть меня в тюрьме, не оставляя мне пути назад!

– Ты права, – мягко отозвался Гордон, – подожди, пока прекратятся дожди, и я помогу тебе покинуть поместье.

Секунду помолчав, он примирительно добавил:

– Пойдем, я провожу тебя в комнату. Ты можешь оступиться в темноте.

Вероятно, всему виной была отчаянная усталость. Но, идя рядом с Гордоном по чернильной тьме коридора и слыша его прихрамывающие шаги, Мэг против всякой логики чувствовала, что сделала какую-то ужасающую глупость.

***

Она так толком и не уснула в ту ночь. Очаг был протоплен, но Мэг, кутаясь в лоскутное одеяло поверх холщовой камизы, все равно порядком продрогла.

Слова Гордона сидели в мозгу, как занозы в ладони, что напоминают о себе болью воспаленной плоти при каждом движении.

"Я на тебе женюсь". Эти слова банальны настолько, что даже в фильмах их уже пытаются перефразировать. К тому же Гордон предложил ей не руку с сердцем в придачу, а лишь свою фамилию в качестве оберега от своего маньяка-дядюшки. Но не это сейчас было важно.

Мэг вдруг поняла, что до сих едва ли воспринимала Гордона Шарпа как живого человека. Он так и оставался для нее Сквайром, на которого она смотрела сквозь толстое стекло собственных фантазий и которого узнала лишь самую малость, додумав все прочее на свой вкус. Так книжному герою, не имеющему собственной воли, можно приписывать любые свойства и побуждения.

Но там, в темном холле, времена вдруг сошлись, как два эскалатора на одном этаже, и человек, утешавший Мэг среди дотлевающих угольков факела, разом лишился своего таинственного облика. Так актер, недосягаемо далекий и почти ненастоящий в сценическом костюме и свете софитов, вдруг показывается из служебного выхода в куртке и с рюкзаком на плече, усталый, едва узнаваемый и обескураживающе реальный.

Шотландский лэрд из шестнадцатого века молча отступил в тень, и на его месте остался обычный мужчина – рано овдовевший молодой землевладелец с шестью едва зажившими переломами и очень большой семьей.

"Я на тебе женюсь". А каково бы это было? Выйти за этого странного парня и прожить с ним всю жизнь… Вместе ужинать и вместе пить его любимый паршивый кофе, в который она украдкой доливала бы себе молока. Целовать при встрече, обхватывая вокруг пояса, и по-кошачьи утыкаться лицом ему меж лопаток, когда он снимает рубашку. Родить от него детей, таких же зеленоглазых и жизнестойких, и сочинять для них сказки про волшебные автобусы и говорящие зеркала. Делить с ним постель, бюджет и возрастные болезни. И даже научиться варить яблочный джем.

Да нет здесь никакого кофе! И бюджета никакого нет! И вообще, пора отсюда выбираться… Мэг сердито закуталась в одеяло и уставилась в стену.

Она понятия не имела, сколько времени дремала в медленном кружении бестолковых обрывков мыслей. За окном едва занялся зябкий синеватый рассвет, и петух хрипловатым фальцетом сообщил, что новый день на подходе. Прямо на подклете очага лежала не замеченная ею вчера смена одежды – не иначе, к ней заглянула Гвен. Темно-коричневое платье было слегка велико и пахло неизменным чабрецом. У ворота камизы виднелась лаконичная вышивка "Кэтти".

Мэг не помнила в клане Шарп ни единой Кэтти… Отбросив мысли о рядах свежих крестов, виденных вчера на семейном кладбище, она торопливо оделась и зашагала прочь из комнаты. Странно, но отчего-то в этом полном жизни доме ей было тяжело оставаться одной, будто оголодавшее одиночество здесь имело особо лютый нрав, вцепляясь в каждого, кто по недосмотру попался ему в зубы.

…Гордон, оказывается, не терял даром времени. Он ждал Мэг у очага в пустой кухне, с беспечным видом жуя остывший пирог и глядя, как от каминного тепла мокрый плащ покачивается на распорках, едва заметно курясь паром.

– Мэгги, я осмотрел сегодня тот самый овраг, где на меня напал доктор, – без лишних предисловий начал он, – там действительно есть подземный ход, прямо под корнями дерева, совершенно заросший. Но доктора снаружи ждал этот… как вы его называете, автомобиль. Нам же этот путь не подходит, не тащиться же пешком по горным тропам. Когда погода прояснится, мы выйдем через ворота для выгона скота. В прежние времена это был выезд для экипажей, он закрыт подъемной решеткой, ключи есть только у меня и дяди. В эти ворота можно вывести коней. Ну, а на той стороне придется действовать, как сумеем.

Сердце гулко стукнуло в ребра, и Мэг прошептала в ответ:

– Не рискуй, Дон. Даже я знаю, как часто пастор не спит ночами, а я не умею ездить верхом. Просто покажи мне тот овраг. Если доктор смог пройти этим путем с твоим бесчувственным телом, то я тем более проберусь. Да и сколько доктор потом мог тащить тебя по горам? Это проход точно выходит близко к дороге. Я просто пойду по ней.

– Это слишком длинный путь, чтоб идти пешком, да еще одной, – оборвал Гордон, но Мэгги пожала плечами:

– Дон, я бывала в Ливерпуле и Бирмингеме. Как ты вчера подметил, дикие горы Шотландии вряд ли идут с ними хоть в какое-то сравнение.

Гордон пробормотал гэльское ругательство:

– Это горы, Мэг. Здесь холодно, здесь бывают обвалы, а наши псы – твари, почище волков.

– Пути всего два, – отрезала Мэгги, – или дай мне уйти, или…

– Или что?

– Или уходи со мной.

Гордон помолчал. Качнул головой:

– Я не брошу свою семью, Мэг.

– А если я стану твоей семьей?

Эти слова шмыгнули наружу, будто кошка в приоткрытую дверь, и на секунду стало неловко до колотья в пальцах. Но Гордон не усмехнулся. Лишь с неловкой лаской провел ладонью по ее щеке, слегка царапнув мозолями, и Мэг снова заметила, насколько его глаза старше лица:

– Ты в моем мире в тюрьме, а я в твоем – в аду. И оба места не слишком пригодны для семейного счастья, – Мэг уязвило, как легко он сказал это в ответ на ее откровенность, – не будем рассчитывать на тоннель, Мэгги, дядя ведь тоже слышал о нем от доктора. Он в любой день может решить самолично обследовать его, а то и вовсе подрыть, чтоб незваные гости снова не повадились. В первую же ясную ночь я выведу тебя наружу и довезу на лошади до границ земель Шарпов. А дальше… каждый вернется в свое время.

– Хорошо, – кивнула Мэг, сглатывая горечь. Все верно. Каждому свой век, и нечего рассусоливать…

***

Мэгги весь день провела, будто запутавшись в неправильно надетой юбке и чувствуя себя тягостно и неуклюже.

Еще вчера она изнывала от ужаса, представляя, что останется пленницей Шарпсворд-холла. День за днем будет насмерть биться за жизнь, барахтаясь в неизменном отваре одних и тех же лиц, характеров и судеб. Разучится мечтать, раздавленная ежедневным изнурительным трудом. Привыкнет к потерям и отточит смирение до остроты вязальной спицы. И наконец вовсе забудет, кто она, и превратится в одну из этих терпеливых женщин с мозолистыми руками и пятивековой скорбью в глазах. Стойкого оловянного солдатика Шарпа, закаленного огнем нескончаемых человеческих несчастий.