Мэг поднялась на ноги, вернула книгу в шкаф и тоже двинулась к двери, на ходу подбирая с кресла брошенный плащ.

– Отстань, – строго бросила она портрету, выходя из библиотеки.

Болтливая курица… Зачем она полезла к этому фанатику с диагнозами? Именно она, которая сама не терпела всякого непрошенного психоанализа…

Идя вниз по гулкой лестнице, Мэг изнемогала от бессильной досады. А всего гаже был стыд за то мелочное упоение, с каким она тыкала пастора Шарпа своей показной прозорливостью в самый уязвимый душевный нерв. Она точно знала, куда ткнуть, ведь у нее самой был такой же. В клане Рыцарей Вереска за подобное не прощали…

Окончательно расстроенная, Мэг толкнула кухонную дверь и погрузилась в гомон детских голосов и теплые облака запахов тушеных овощей, трав и мясного бульона. Мальчуган лет семи сосредоточенно снимал пену с супа, ловко орудуя медной шумовкой. Двое подростков со звоном и скрежетом выволакивали из очага тяжелый котел, висящий на цепях. Крошечная девочка полоскала в бадье укроп, а у стола раскрасневшаяся Катрина нарезала дымящийся пирог.

– Кит, Рэй, как с котлом управитесь – сгребите угли к суповому горшку, – скомандовала стряпуха, оборачиваясь, – в трапезной уж накрывают – а у нас горох проклятущий не разварен. Мэгги, детка! А я уж думала – куда запропастилась опосля похорон, не в часовне ли мерзнешь. Бледна-то…

Она что-то еще говорила, хлопотливо вручая Мэг резной ящичек с вилками и попутно раздавая указания помощникам. Девочка посыпала пирог рубленным укропом, и суп весело забулькал в горшке, и Мэг против воли чувствовала, как разжимается туго свернутая в груди пружина.

Как там говорила мама? Мир нищеты и бесправия, насилия и анархии… Нет, мам. Это и есть ее сказочный мир. Сундук сумасшедшего кукольника с запертыми в нем людьми. Добрыми и преданными, стойкими и неутомимыми. Не знающими, что они всего лишь марионетки.

Уже после ужина, стоя над чаном с холодной водой, Мэг прикидывала, сколько получится бинтов, если раскроить четыре простыни. А то сегодня она хотела перевязать руку пареньку, порезавшемуся серпом, и оказалось, что она понятия не имеет, как это сделать без перекиси водорода и стерильной марли. А бинты можно как следует прокипятить и держать в закрытой корзине. Для перевязки вполне сойдет. Уж всяко лучше оторванного подола грязной камизы, которым парнишка замотал рану, уверяя, что "от этого даже суслики не мрут".

Кстати, тот рыжий амбал, что колол вчера дрова, ужасно кашляет. И девочка, которая принесла на кухню ягоды, тоже. Дон говорил, во время эпидемии гриппа умерла повитуха. Надо бы осмотреть ее запасы… Интересно, здесь можно держать пчел? Мед бы очень пригодился.

Высыпав в воду два совка золы, Мэг ожесточенно принялась за мытье посуды. Остынь, слышишь? Тебя все равно тут скоро не будет, какие, к бесам, пчелы? А еще надо помочь Вилме, что сидит рядом с ней за столом… У нее от гриппа умер муж, она с горя молока лишилась, а ребенку всего два месяца. Пока что малыша кормит Элис, жена кузнеца Гэвина, но у нее самой молоко на исходе, а ведь и ее ребенку есть нужно. Вот черт… Надо сынка Элис начать прикармливать, вот что. Дойных животных сейчас нет, но это не беда. Ему уже почти девять месяцев, можно овес размолоть и заварить, как обычную магазинную смесь. Ох, сейчас бы хоть велосипед да погоду посуше. Неужели она не нашла бы в окрестных деревнях банальный магазинишко? Привезла бы молока, детского питания и самую простую аптечку. И Катрине "Вольтарен" от болей в спине. И еще витаминов и шоколада детворе… Ага, а заплатила бы за все это честным рыцарским словом и клятвой Прекрасной Дамы… Вот же черт!

Выплеснув воду в желоб и промочив подол, Мэг посмотрела в спину Катрины: обычно словоохотливая, сейчас она молчала, измотанная долгим днем, и лишь украдкой потирала ноющую поясницу, ставя томиться в печь горшок с кашей на завтрак.

– Катрина, – окликнула она, и женщина обернулась, рассеянно поправляя надо лбом промокший от пота вимпл, – идите почивать. Я сама посуду вытру и кухню подмету.

– Благослови тебя Господь, детка, – Катрина отставила ухват и потерла поясницу, – только куда ж тебе, все одной-то.

– Справлюсь, не тревожьтесь, – кивнула Мэг, и Катрина, еще что-то лопоча и призывая Деву Марию отложить все дела и полюбоваться на "душеньку", ушла спать.

Мэг же, перетирая жесткой холстиной фарфоровые тарелки, задумчиво смотрела в переливы углей под горшком. На душе было паршиво.

***

Она стояла посреди коридора, тускло освещенного догорающим на стене факелом. Занятая самобичеванием, она, похоже, пошла от кухни не в ту сторону. Мэг решительно сняла со стены факел и вернулась к кухонной лестнице. Еще один пролет привел ее к высокой арочной двери с медными кольцами. Та натужно скрипнула, поддаваясь под рукой, и Мэг оказалась в холле.

Днем она уже проходила здесь, слишком подавленная и ошеломленная, чтоб осматриваться. А сейчас тихо вышла на середину, выше поднимая факел.

Узкие лучи лунного света лились откуда-то сверху, то ли из бойниц, то ли из вентиляционных окошек, выхватывая из мрака потускневшее от времени шитье тяжелого гербового стяга, свисающего с балки. Столбы дикого камня высились по обе стороны широкой каменной лестницы с коваными перилами, ведущей наверх и явно перестроенной в более поздние века. Мощные стропила из цельных стволов поддерживали свод потолка, входные двери, больше похожие на ворота, были заложены засовом. Скрещенные алебарды тускло блеснули со стены, ловя отсвет факела, и Мэг невольно ощутила, как по спине пробегает дрожь.

Отчего тут так тихо? Ведь в этом доме полно народу. Ей уже рассказали, что у многих семей есть отдельные дома, но добрых два десятка человек живут прямо в особняке. Мэг никогда не задумывалась раньше, как тихо там, где не гудят кондиционеры, не слышно шума канализационных труб, ниоткуда не доносятся звуки музыки или телевизоров, и даже вода не капает из плохо закрытого крана. Ни автомобильных гудков, ни гула проезжей части, ни велосипедных звонков… Тишина… Только факел потрескивает в руке, да собственное дыхание прерывисто отдается в ушах. Вдох-выдох… И снова волна крупной дрожи прошлась вдоль хребта.

А ведь она не в фильме. Не в игре, не в квесте. Она не Рыцарь Вереска, и никаким кодовым стоп-словом не прервать эту неестественную мертвую тишину. Вдох-выдох… Она совершенно одна в дебрях горной Шотландии, в никому не известном месте, с людьми, которых толком вовсе не существует. Никто не знает, где она, а ее будущее зависит от безумного фанатика, застрелившего человека на ее глазах. Всего в сорока милях отсюда лежит обычный, понятный мир – совершенно нормальный и совершенно же недосягаемый.

Что она себе вообразила? Что это элитный клуб высокопрофессиональных ролевиков? Тут все по-настоящему. И те, кто посягает на этот заколдованный мирок, умирают тоже по-настоящему. Пастор сам сказал, что пойдет на все… Без исключений. Неважно, что она гостья лэрда. Стоит ей стать угрозой для этого мрачного рая – и защита своей цитадели станет Шарпу важней любых обетов. Она останется тут навсегда. До самой смерти, никогда больше не увидев других лиц, кроме тех, которые видела за ужином. Никогда не повернет кран, подставляя руки под струю горячей воды. Никогда не войдет в лифт, не сядет за руль, не купит новую пару туфель, не услышит голоса из телефонной трубки. Она в тюрьме… В средневековой психушке, где на людях пашут землю, где грипп – смертельная болезнь, а от депрессии лечат плетьми и каленым железом…

Это внезапное осознание обрушилось на Мэг, будто сосулька с края крыши, вдребезги разбивая сказочный карамельный глянец. Горло сдавило ужасом, и судорога свела разом ослабевшие руки.

– Держись… – пробормотала она, до боли стискивая древко факела и понимая, что сейчас нахлынувшая паника разнесет ее на куски, – держись…

Мама… Мама, где ты со своим холодным канцелярским практицизмом? Со своим неизменным спокойствием и точным знанием, как справиться с любой на свете бедой? Почему ты… нет, почему я так тебе и не позвонила? Двадцать шесть процентов. За это время я могла рассказать тебе во всех подробностях, где и с кем меня нужно искать… О, Господи…

– Мэгги! – этот голос вдруг клином расколол тишину, и Мэг взвилась с задушенным воплем, роняя факел. Россыпь искр брызнула по полу, и Гордон подхватил девушку в объятия, отшвыривая факел ногой.

– Тише, тише… – шептал он, крепче прижимая дрожащую Мэг к себе, пока она не затихла, обессиленно ткнувшись лбом в его плечо.

– Как ты тут оказалась в такое время?

Мэг вздохнула, закрывая глаза:

– Просто возвращалась из кухни. А тут так темно. И тихо… Как ты меня нашел?

– Просто увидел огонь факела и пришел посмотреть, в чем дело. Нога эта чертова болит, и ребра ноют, – усмехнулся Дон, – не заснуть.

– Сам виноват, – пробормотала она в ответ, – ты не долечился. И вообще, все из-за тебя.

– Мэгги, – голос Гордона гулко отдавался в груди, – а ведь я так и не спросил тебя, почему ты приехала сюда. Неужели тоже из-за меня?

– А как ты думал, – проворчала Мэг, – господи, во что я ввязалась…

Минуты шли, а они все также стояли посреди темного холла, только на полу дотлевали остатки факельной осмолки. Мэгги медленно вдыхала запах дыма и щелока от его рубашки и чувствовала, как страх схлынул, оставив позади себя каменную усталость.

– Дон.

– Что?

– Что со мной будет?

Гордон долго молчал, не разжимая рук. Потом отстранился и сел на ступеньки:

– Мэг, мы почти не разговаривали в последние сутки, – мягко промолвил он, – прости, что я притащил тебя сюда. Знаю, тебе здесь тяжело. Пожалуй, куда тяжелее, чем мне было в вашем госпитале. Но у меня не было другого выбора. Только в поместье я могу тебя защитить. Я и раньше знал, что дядя пойдет на что угодно ради Шарпсворд-холла, однако после смерти доктора Клоди я впервые понял это по-настоящему.

– Ты хочешь сказать, что там, у Моста, пастор должен был пристрелить и меня? – Мэгги села рядом с Гордоном, надеясь, что он не заметил, как у нее подогнулись ноги.

– Только не у меня на глазах. Дядя не стал бы делать меня своим врагом, единство клана для него священно. Но у него хватило бы и других способов не дать тебе добраться туда, где ты сможешь рассказать о Приюте. Достаточно было его предложения доставить тебя в деревню. Он мог завезти тебя поглубже в горы и ночью бросить там одну. Ты почти наверняка погибла бы, и я никогда бы об этом не узнал.

Дон проговорил все это так ровно, словно обсуждал с ней запасы крупы, но Мэг видела, как закаменело его лицо при последних словах. Она осторожно придвинулась ближе:

– Дон… Ты погоди думать о нем так плохо. Быть может, он и правда, не собирался причинять мне вреда.

От собственных слов захотелось брезгливо сплюнуть – кого она защищает? Больного ублюдка, застрелившего несчастного Невидимку? Но Мэг знала, какую муку причиняет разочарование в человеке, которого привыкаешь боготворить, и сейчас никакая объективность не стоила этих мучительно сжатых челюстей и немого страдания в глазах.

А Гордон покачал головой:

– Дядя вовсе не жесток, Мэгги, и никогда не причинит никому зла, если в том не будет нужды. Но преданность нашему клану для него важнее морали, милосердия и чего угодно другого. Пойми, это не от душевной гнили. Он берет на себя любые грехи, чтоб уберечь от них семью. Идет на любые жертвы, чтоб избавить нас от выбора между нуждой и совестью. И мы всегда можем позволить себе привилегию поступать хорошо, потому что есть кому поступить плохо вместо нас и тем решить все трудности. Так что не мне судить его. Однако даже преданности есть предел, и дядя перешел его. А потому я найду способ вывести тебя из его игры. Только обещай потерпеть.

– Мне не занимать терпения, – возразила Мэг, – но Дон, а как же ты? Неужели ты сможешь жить как прежде после всего, что с тобой случилось?

Гордон медленно и тяжело вздохнул, словно с усилием поднимая этим вздохом лежащий на груди камень.

– Это не дает мне покоя еще с тех пор, когда в госпитале я пытался собрать вместе черепки всего, что я знал о мире. Я живу эти дни, как ни в чем не бывало, потому что понятия не имею, как теперь жить. Мэгги, скажи, мир везде такой, как твой?

Мэг закуталась в шаль, до треска впиваясь пальцами в мягкие шерстяные складки:

– Нет, – медленно начала она, – Британия – благополучная страна. Соблюдай законы – и живи безбедно. Но в мире полно ужасающих дыр, где царит такая нищета, голод и невежество, будто в мире за тысячу лет ничего не изменилось.

Гордон посмотрел на нее:

– А что изменилось в мире? Я знаю мир только по книгам и проповедям. Всю жизнь я почти без труда мирился с этим, но вдруг выяснил, что и этот едва известный мне мир давно в прошлом, а о новом я не имею даже призрачного представления. Мэг… мир стал лучше прежнего?

Мэг помедлила.

– Не знаю, – без уверток ответила она, – я ведь тоже вечно воротила нос от мира, в котором жила.

Дон нахмурился:

– Люди перестали умирать от болезней?

– Нет.

– Перестали воевать?

– Нет.

– Перестали грызться, кто правильней верит в Бога?

– Нет.

– Так что же стало иначе, кроме одежды, этих жестяных сундуков с колесами и сердца, которое бьется вслух? Что такого притягательного таится за нашим Мостом, раз дядя боится искушать нас?

Этот прямой вопрос горящей спичкой упал в приутихшую было злость, и Мэг вдруг вспыхнула:

– Да наш преподобный сказочник просто оголтелый эгоист, только и всего! Ему нравится быть богом, он упивается вашей зависимостью от него, так как же он допустит, чтоб его солдатики выбрались из коробки?

Гордон побелел:

– Не смей так говорить о нем! Дядя не святой, но он жизнь отдаст за любого из нас!

– Легче всего отдать жизнь! – огрызнулась Мэг, – а попробуй отдай власть! Дон, ты привык на все смотреть его глазами, но ведь так нельзя, так неправильно! По какому праву он скрывает от вас, через что продрался мир за эти пятьсот лет?! Люди тысячами умирали от голода и болезней, терпели лишения и преследования, сражались за землю и свободу! Врачи и алхимики сотнями сгорали на кострах! Ученые испытывали на себе вакцины и радиоактивные вещества, ставили эксперименты, гибли при взрывах, попадали в тюрьмы и на плахи! Человечество заплатило миллионами жизней за свой бесценный опыт! Вы тоже потомки тех людей и имеете право на плоды принесенных ими жертв! Вы имеете право не бояться ни кори, ни дифтерита, ярко освещать комнаты, жить в тепле и сытости! Так почему пастор отнял все это у вас?!