– Он вообще ни в чем не ошибается, – гнусаво пояснила она, – разве что с Доном больно круто обошелся… Кузен едва Эйнсли схоронил, а отец Ллойд его четыре дня в черном теле держал. Дон одних плетей двадцать штук принял, а потом еще клеймо… – Гвен снова всхлипнула, промокая глаза краем передника, – я потом так за пастором хвостом и бегала, умоляла позволить раны Дону зашить да хоть супа принести. Не велел, еще и пригрозил. Так бушевал, хоть под лавку прячься. А кузен хоть бы покаялся. Всегда такой был… гонор шотландский, будь он неладен…

– А ну хватит тут в крупе плесень разводить! – снова рявкнула Катрина, – ничего ты, дуреха, не поняла! Кабы пастор Дону душу бы из тела не выматывал – Дон бы сам в петлю полез! Будто не помнишь, как он себя казнил! На похоронах Эйнсли стоял – его за пять шагов обходили. Слова не говорил, никого к себе не подпускал, я ему в глаза раз посмотрела – чуть в исподнее не опозорилась. Вот отец Ллойд и не стал ждать, пока он сам себя в землю вгонит, клин клином вышиб. Так уж, Гвен, человек устроен, когда тело на пласты свежуют – не до душевных хворей делается. Сам-то, конечно, интриги развел, дескать, не связался ли Дон с супостатами… Эти сказки он пусть детворе бает, будто мы Дона не знаем. И вот, изволь – сходил наш лэрд к Сатане на постой да и вернулся, жив-здоров. Храни Господь отца Ллойда.

Мэгги уронила нож, глуша на языке брань, и сунула в рот порезанный палец. Черт бы подрал этого святого психа с его фокусами… И уже совсем непонятно, как к нему относиться.

А кухонная дверь, будто в ответ, скрежетнула, распахиваясь настежь, и в кухню вошел Гордон. Глаза сияли виноградной зеленью, влажные от дождя волосы были отброшены назад, рубашка прилипла к плечам.

– Гвенни, а где сестра Мэг? – начал он с порога и тут же осекся, увидев гостью за столом. Мэгги отчего-то растерялась, будто застигнутая в чужой комнате за разглядыванием туалетного столика. Отложила нож, неловко поправляя передник, а Гордон улыбнулся:

– Я только с пастбищ вернулся – по всему дому тебя ищу. Как тебе почивалось, сестра?

– Чуть ужин не проспала, – Мэг уже с досадой чувствовала, как лицо загорается глупым румянцем, и потому ответ прозвучал сварливо, но Дон лишь шире улыбнулся, бросил на стол хлыст и прошагал к очагу, на ходу сгребая в ладонь несколько морковных брусочков. Катрина захлопнула заслонку и выжидательно посмотрела на Гвен:

– Пойдем-ка, поглядим, чего рыбаки приволокли. А ты, Гордон Шарп, не вздумай тут куски таскать! За ужином поешь по-людски!

Шлепнув Дона полотенцем по затылку, она вихрем унеслась, волоча за собой Гвен, и в кухне повисла тишина.

– Ты зря ходишь без трости, – нарушила неловкое молчание Мэгги, – у тебя спицы в ноге, нельзя перетруждаться.

– Я весь день верхом, – беспечно отозвался Гордон, – с рассвета стада собирали. Продрогли до костей, но скот весь заперли, благодарение Господу. Весенние грозы здесь ужасны, в ближайшие несколько дней из поместья шагу будет сделать нельзя.

Мэгги невольно поежилась, поднимая глаза к узкому длинному окну кухни, находившемуся почти вровень с землей и отороченному ярко-зелеными косматыми сорняками. Похоже, вчерашняя идея отправиться пешком в обратный путь к цивилизации была не слишком здравой… Будто в ответ раздался приглушенный рокот грома, и кухня с потрескивающим в огромной печи углем показалась Мэг донельзя приветливой.

А Гордон встал, тяжело опираясь на столешницу, и Мэг невольно заметила, что ему наверняка очень больно.

– Сходи надень плащ, – мягко попросил он, – у нас есть важное дело. Нужно успеть, пока совсем не разбушуется.

***

Похороны доктора Томаса Клоди прошли тихо. Мэг, стоящая прямо рядом с пастором, так и не сумела понять, знал ли клан Шарпов, кого именно хоронил тем вечером. Скорее всего, нет, иначе едва ли у еще сырого соснового гроба собрались бы все члены семьи до единого.

По протестантскому обычаю у могилы не читали молитв, проповедь же была краткой: лишь трое знали психиатра лично, но говорить о его жизни и делах вслух не могли. Кто-то из женщин осторожно положил на простреленную грудь врача букет мелких бледных цветов. А Мэг смотрела в бескровное лицо Невидимки, и в памяти отдавалась единственная фраза: "Это мой Священный Грааль"…

Закончив обряд, отец Ллойд несколько секунд молчал. А затем произнес искренне и просто, будто Клоди сидел напротив с кофейной чашкой:

– Простите меня, доктор. Мы удивительно похожи с вами. Не думайте, что я этого не заметил. И не тревожьтесь за Мэгги, она теперь дома.

Мэг была уверена, что сейчас снова разрыдается, как тогда, на плато у Моста. Но слез не было, и сухие глаза жгло вечерним холодом. Впервые в жизни она поняла значение дурацкого маминого "это просто жизнь". В последнее время до странности много невыносимых материнских фраз-пощечин обрели для Мэгги неведомый прежде смысл.

Стоя среди мокрых крестов и надгробий и кутаясь в пропитанный водой плащ, чувствуя, как отсыревшая камиза зябко липнет к ногам, Мэг вдруг показалась себе такой жалкой, одинокой и беспомощной, что тошно свело желудок. Чужая… Какого же черта она вечно везде чужая? Не в том ли загвоздка, что она сама всю жизнь подчеркивала свое отличие от всех кругом, не заметив, что так и не обзавелась настоящим лицом под любовно сработанной маской.

Огладив замерзшей ладонью сырой крест над могилой Томаса Клоди, Мэг ободряюще сжала перекладину, будто костлявое плечо врача. Обернулась, подбирая мокрый подол, и побрела обратно к воротам поместья, оскальзываясь в грязи и мелко дрожа от холода.

– Сестра Маргарет! – окликнул ее на ступеньках крыльца голос, он которого ей захотелось заскрипеть зубами.

Пастор Шарп нагнал Мэг у самых дверей, учтиво открывая перед ней створку.

– Простите, отец Ллойд, я спешу на кухню, – пробубнила Мэг, входя в холл, а пастор шагнул следом, стягивая капюшон плаща:

– Вам некуда спешить, Мэгги, – ответил он, – у Катрины полно подручных, в такую собачью погоду вся ребятня поместья рвется помогать или в кузнице, или на кухне.

И после секундной паузы участливо добавил:

– Сестра, на вас лица нет. Вы озябли, вам одиноко и тоскливо, а вдобавок, вы только что бросили горсть земли на саван единственного человека, который связывал вас с домом. У вас на сердце должен лежать камень, размером с обеденный стол. Вам нужно отвлечься. Пойдемте со мной.

– Вы очень проницательны, отец, – проворчала Мэгги, – только едва ли после похорон доктора меня всерьез утешит общество его убийцы, уж простите за прямоту.

– Напротив, – возразил Шарп, – именно мое общество сейчас будет лучшим бальзамом для ваших ран. Ведь нас объединяет общая тайна, в которую посвящены лишь мы двое. Даже с Гордоном вы не можете быть так откровенны, как со мной. Так что для вас я сейчас подобен шерстяным носкам после бальных туфель.

Мэг вздохнула, тоже сбрасывая капюшон и вороша влажные волосы:

– Терпеть не могу, когда вы правы. Куда же вы хотели меня позвать?

***

Здесь можно было остаться навсегда. Здесь стоило прожить жизнь, а потом по недосмотру оставить тело в тяжелом сафьяновом кресле и беспечным привидением кружить меж старинных шкафов, ведя полупрозрачным пальцем по нескончаемым рядам книжных корешков, медным застежкам переплетов и бокам старинной волынки, усталым тюленем лежащей на сундуке.

Библиотека Шарпсворд-холла, гордость восьми поколений, сразила Мэг. Несколько рядов дубовых шкафов ломились от книг, часть которых на ежегодных британских аукционах антиквариата стоила бы целого состояния. Одна только Библия начала шестнадцатого века в неподъемном кованом окладе стала бы жемчужиной любого музея.

Собрания сочинений Рабле, Сервантеса и Лопе де Вега, труды Коперника и Чосера, со старческим кряхтением открывающие пожелтевшие страницы, местами испещренные рукописными заметками, сделанными на полях давно умершими людьми. Старинные географические карты, запомнившие лицо уже ушедшего мира, целые альбомы изумительных набросков, подписанных именами безвестных художников…

Отчего-то больше всего Мэг потрясли две находки: ветхий, розовато-серый от времени цветок мака, заложенный в томик незнакомого ей поэта. И выпавший из какого-то романа клочок бумаги с порыжевшей чернильной надписью: "Два с четвертью фунта лампадного масла – один шиллинг восемь пенсов".

И вдруг она замерла и расхохоталась с искренним весельем:

– Господи, да это же "Айвенго"! Святой отец, по пути в вашу дивную библиотеку эта книга оступилась почти на четыреста лет!

Пастор Шарп, уютно сидящий в кресле, усмехнулся в ответ:

– Вот вы и воспряли духом… А из книги вырезан титульный лист с датой издания, как и из многих других. Большая часть библиотеки датирована вовсе не шестнадцатым веком, как вы, несомненно, заметили. Есть и довольно современные издания, в книгах важно содержание, год же выпуска легко скрыть. Все эти книги предназначены для моей паствы и примечательны разве что почтенным возрастом и языком оригинала. Но это не главное достояние семьи. В подвалах стоят два несгораемых сундука с куда более старыми книгами. Какие-то из них куплены моими предками, какие-то ими же награблены, некоторые оказались здесь в качестве платы за кое-какие особые услуги. У меня есть несколько страниц рукописи Томаса Мора.

Мэгги огладила переплет "Айвенго", будто соболью шкурку:

– Поразительно… Отец Ллойд, так какой же год сейчас в Шарпсворд-холле?

Пастор улыбнулся:

– Если считать от коронации Марии Католички – тысяча пятьсот восемьдесят седьмой. Однако, как вам сказать… Эпоха, в которой живет Шарпсворд-холл, все же условна. Мой отец оснастил поместье в соответствии с шестнадцатым столетием, породив наш уклад, но я не цепляюсь за отдельные годы. В конце концов, я храню традиции нашего дома, но не собираюсь насаждать губительные заблуждения того времени. Здесь все знают о гелиоцентрической системе мироустройства, об основах физики, химии и анатомии. Кроме того, полагаю, вы заметили, что в особняке чисто, никакой соломы на полу, в постели нет клопов, а на людях – вшей. Одежда стирается регулярно, правила личной гигиены прививаются с младенчества, медицинские инструменты, вроде игл для зашивания ран и щипцов для извлечения осколков кости, тщательно прокаляются, роды принимают только в бане и только чистыми руками, и никому даже в голову не придет обсыпать больного кладбищенской землей или прижечь рану кипящей смолой, как это делали наши уважаемые пращуры.

Мэг, все также сидящая на полу с "Айвенго" в руках, задумалась.

– Да, верно. Еще в госпитале я заметила, что одежда Гордона не похожа на тряпье бездомного. И все равно, отец Ллойд… Еще недавно мне казалось, что вы обманываете свою паству, а ведь на деле вы лжете самому себе. Вы не хуже меня знаете, что ваш клан держит здесь не приверженность традициям, а страх перед давно мертвой женщиной, чье лицо вы, как ребенок, вырезали из книги и приклеили поверх другого страха, своего собственного.

– Мне ни к чему прятать свой страх под масками, – очень мягко возразил пастор, – я боюсь за свою семью. Я годами молча несу этот страх в себе и уже насквозь им пропитался.

– Да бросьте, – без всякой иронии покачала головой Мэг, – дело не в семье. В наши дни подростка можно отправить учиться из Абердина в Йоханнесбург и волноваться о нем не больше, чем если бы он жил у тетки на соседней улице. Интернет вам в помощь, и все дела.

– Вы знаете другую причину? – все также мягко спросил пастор.

– Да, – кивнула Мэг, – думаю, я знаю. Видите ли, года четыре назад я уезжала на все каникулы в летний лагерь для школьников. Мобильной связи у меня там не было – поощряли отрыв от дома, да и впечатлений было через край. Вернувшись, я первым делом рванула в своей клуб ролевиков. Только я не знала, что клуб переехал. Просто аренда помещения подорожала, и глава нашего клана снял другое. И знаете, я никогда не забуду первых минут, когда вошла в наш старый клуб. Пыль на полу, темноватые прямоугольники на стенах вместо знамен, куски проволоки, чей-то разбитый щит в углу и сломанный стул. Вот и все, что осталось от моего любимого убежища. Нашего штаба, где прошло столько чудесных вечеров, столько военных советов, праздников, подготовок к фестивалям. Голые стены и клочья мишуры, которые сразу выдавали, что это на самом деле вовсе не настоящий штаб, а просто игровая комната кучки мечтателей. Знаете, мне было так плохо в тот миг, что и сейчас слезы наворачиваются. Это как вернуться с войны на пепелище.

Мэг умолкла, и глаза ее, слегка затуманенные воспоминаниями, прояснились:

– Вот этого вы и боитесь, отец Ллойд, – промолвила она, – что однажды вы увидите, как пустеет ваш рай. Что ваши близкие узнают правду и не захотят больше играть в вашу игру. Соберут вещи, оставят ненужные средневековые пожитки и уйдут, бросив вас в одиночестве на руинах вашей жизни. А может случиться и худшая беда – некоторые из них вернутся. Те, что не смогут прижиться во внешнем мире. Слишком верные, слишком привычные к вашему раю. Вернутся измученные, отвергнутые, отчаявшиеся, и начнут заново строить свою изношенную сказку, ненавидя себя и вас за свое поражение. И вот им-то придется хуже всех.

Пастор долго молчал, глядя мимо нее в полускрытый ставнями переплет окна, сотрясающийся от ливня. Мэг ждала. Ждала, что он сейчас высмеет ее или язвительно предложит не ставить свои детские травмы на одну доску с главным делом его жизни. Но Шарп спокойно поднялся из кресла и посмотрел ей в глаза:

– Вы правы, сестра, – ровно сказал он, – этот затерянный рай – единственное, что у меня есть. Суть моей жизни и ее смысл. Я ничего так не боюсь, как его гибели. И я пойду на все, чтоб защитить его. Абсолютно на все. Никаких исключений… Кстати, вы можете приходить в библиотеку, когда вам угодно, дверь не запирается. Мне пора писать проповедь к воскресенью. Отдыхайте, сестра.

Не обернувшись и ни слова не добавив, пастор растворился в темноте за дверью. Мэг задумчиво закрыла "Айвенго" и подняла голову, встречаясь взглядом с портретом очередного Шарпа, висящим напротив. Золотисто-зеленые глаза смотрели на нее с неодобрительной усмешкой.