Гордон остановился в воротах, бессознательно до боли сжимая локоть Мэгги, и на миг ей показалось, что в его глазах блестят слезы.
Но она не успела ни о чем спросить. Кто-то обернулся. Затем кто-то еще, и вспорхнувшие там и сям восклицания вдруг вскипели общим шумом: ребятишки уже неслись к блудному сквайру, и одна из женщин, всплескивая руками, уронила репу, и рыжий мужчина остервенело что-то орал, размахивая топором, как ополоумевший викинг.
Мэгги отшатнулась назад и прижалась к створке ворот, пытаясь слиться с ними и стать невидимой. Но она и без того была забыта, отодвинута в сторону, вытеснена из этих минут. Откуда-то еще и еще бежали люди, кто-то плакал и причитал, Гордона погребло в водовороте обнимающих рук и клокотании гэльско-английской мешанины голосов.
А Мэг все также неподвижно стояла у привратного столба, глядя вперед и медленно, как пар над кипящим супом, вдыхая воздух навсегда ушедшей эпохи. Обернулась назад, глядя, как над пропастью с вековым равнодушием курится туман, и снова обвела глазами двор, силясь понять, где же пересекла границу реальности. Это все не могло быть по-настоящему… Нельзя просто так пройти сквозь время, чего бы она ни воображала, сидя у больничной койки. Она просто пока чего-то не понимает…
А вокруг десятки голосов гомонили по-среднеанглийски, и у крепостной стены недовольно фыркал напуганный гвалтом конь, и не нужно было ни грамма воображения, чтоб поверить: всего-то недавно с грехом пополам нанесена на карту Америка, и костры Инквизиции пылают по всей Европе, и в Британии свирепствует неистовая Мария Католичка, и еще не открыт пенициллин…
Чья-то ладонь коснулась плеча, и Мэг вздрогнула, вдруг выныривая из душащей стремнины своего потрясения. Пастор Шарп, уже облаченный в кем-то поданную серую сутану, кивнул на бурлящий в воротах человеческий клубок:
– Как мало нужно для счастья, сестра. Всего лишь непутевый кузен, вернувшийся из-за последнего порога.
– Как… как все это? Почему? – бестолково прошептала в ответ Мэг, а пастор покачал головой:
– Не беспокойтесь, сестра, вы в здравом уме, и ваш родной век в целости и сохранности смердит и непотребствует прямо там, за Мостом. Но Шарпсворд-холл стоит вне вашего привычного мира.
Мэг ошеломленно повела головой:
– Но… это же невозможно. Неслыханно.
А пастор спокойно взял ее под руку:
– Сестра, одеяло способно согреть вас, даже если вы ни разу не слышали о термодинамике. Также и этот дом готов радушно принять вас, даже если вы не понимаете его законов. Не трудите сейчас ни ума, ни души. Вы во всем разберетесь еще до рассвета, обещаю вам. А сейчас пойдемте, вы совсем продрогли.
***
Мэгги не заметила, как закончился этот бесконечный и немыслимый день. Темнота принесла с собой пронзительный горный холод, и луна взошла на внезапно очистившемся к ночи небе, яркая и студеная, будто примерзшая к небосводу и готовая разлететься звонким хрустальным рисом.
Поместье погрузилось в тишину, только ворчание собак доносилось от ворот, где-то фыркали кони, да из темноты прорывалось порой простуженное уханье филина.
Но Мэг не спалось. Она вообще не могла себе представить, что еще когда-нибудь сможет заснуть. От выпитого виски слегка горело лицо. Голова была переполнена, битком набита прошедшими сутками, мысли теснились в ней, давя друг друга и карабкаясь по спинам и головам, как узники, запертые в трюме тонущего корабля.
Еще утром, едва занялся рассвет, она пила кофе на обычной заправке, зевая и дрожа от холода. Доктор Клоди, небритый и невыспавшийся, сердито щелкал фасонной зажигалкой, пытаясь прикурить, и бубнил что-то о паршивом бензине.
Сколько времени прошло? Пятнадцать часов? Пятьсот лет? И вот Невидимка мертв. А сама она стоит на крытой галерее у входа в восточную башню и также мелко дрожит, кутаясь разом в два плаща: свой, до сих пор хранящий запах ее комнаты и средства для ручной стирки, и Гордона – из грубой шерсти ручной выделки, с вышитым у горла вензелем "Г. Д. Ш."
…Ее приняли сразу. Без тени настороженности, без удивления, словно уже ждали. Ее джинсы и свитер остались там, в комнате с узким стрельчатым окном, очагом и жесткой кроватью, где ее тут же устроили на ночлег. Кудрявая девчушка лет семнадцати, церемонно представившаяся Гвендолиной Шарп, окружила гостью такой заботой, что Мэг до сих пор было неловко. Всплескивая руками и скороговоркой лопоча на неизменной мешанине гэльского и среднеанглийского, Гвен споро приволокла лоханку подогретой воды для умывания, обрядила Мэг в собственную холщовую камизу и домотканое серое платье, сноровисто помогла надеть чепец и отступила назад, оглядывая гостью с нескрываемым восхищением:
– Хороша, будто ангел Божий, – констатировала она, – а то что ж оно такое – в портах шастать, словно мальчуган! Да ты сама посмотри!
Мэгги подошла к старинному зеркалу в резной раме и долго молча смотрела в собственные ошалелые глаза, глядящие из тусклой, потемневшей от времени глубины, будто с гравюры. Вот, оказывается, что делает одежду настоящей. Не правильная выкройка, не узор из энциклопедии, не ручные швы…
Эта камиза пахла полынью и щелоком, кромки широких рукавов были практично оснащены завязками. Порядком застиранное платье махрилось по подолу, тесноватый корсаж пришлось зашнуровать свободней. Чепец был так бел, каким полотно становится только от сушки на солнце и ветру. Поношенная, затрапезная одежда, слишком честная, чтоб заботиться о ее правдоподобии.
А Гвен вдруг шагнула к ней и ласково огладила по плечу мозолистой ладонью:
– Ты не горюй, Мэгги, – шепнула она, – теперь все на лад пойдет. Денек потоскуешь, другой, а там сердцем и отогреешься, обещаю. Вот увидишь!
И снова, как тогда, в больничной палате, Мэг не поняла подлинного смысла сказанного, но отчего-то эти слова показались ей совершенно правильными и единственно уместными.
А потом ее позвали к ужину. В трапезную, где с закопченных балок потолка свисала на цепях кованая люстра со штырями для насаживания свечей. Где в огромном камине бездымно тлел древесный уголь, а вокруг подфакельников на стенах чернели кляксы копоти. Там был помост для господского стола, окруженного монументально-тяжелыми стульями, и нижний стол для прислуги с отполированными временем скамьями, и хоры для менестрелей, а над камином в металлических скобах поблескивал частокол висящих мечей с начищенными рукоятями. Восемь портретов разных эпох смотрели с холстов над изгибом лестницы: латы, камзолы, клетчатые пледы, неизменные золотисто-зеленые глаза, ничуть не потускневшие за века.
За нижним столом сидели дети. Не стесненные взрослыми, они оживленно переговаривались, четверо подростков следили за порядком. Мэг невольно отметила, что за детским столом никто даже не пытался бросаться хлебом или брезгливо отодвигать на край тарелки нелюбимые овощи.
Пастор усадил Мэг справа от себя, слева сидел Гордон.
Поднявшись со своего места, преподобный Шарп положил ладонь на темя племянника и вознес благодарственную молитву о его возвращении под отчий кров. Отзвучало общее "аминь", и вдруг Мэгги почувствовала, как сухая пасторская рука ложится на ее чепец:
– Братья и сестры! Мой племянник вернулся, и радость моя безмерна, – проговорил Шарп, – но с ним пришла сестра Маргарет, ухаживавшая за Гордоном на одре болезни. Она пришла оттуда, откуда мы всегда ждали только бед. Она выросла там, на другой стороне, но куда больше похожа на нас, чем на соплеменников. Она сполна познала, что такой быть чужой и отверженной. Сестра, – пастор сделал паузу, и Мэгги с содроганием подняла взгляд, – семья Шарп не любит чужаков, но никогда не отвергает своих. Помни об этом.
Была это угроза или предупреждение? Мэг не знала, но за столом поднялся одобрительный шум, и она лишь потупилась, чувствуя, как лицо загорается неровными пятнами румянца.
Это была самая скудная праздничная трапеза, за которой когда-либо сидела Мэгги. Жидкий перловый суп с морковью и брюквой, томленый с луком овес и копченая рыба – вот и весь ужин. Порции были малы, пища пресновата, но Мэг с удивлением ощутила, как сильно успела проголодаться.
А всего больше ее поразила стоящая на столе посуда: только дети ели из глиняных мисочек, взрослым подали фарфор и недурно начищенное серебро. Пастор подметил, как Мэг вертит в пальцах филигранную вилку и доверительно наклонился ближе:
– Эти вилки мои любимые, мой прапрадед выиграл их в кости. Но дело не в дешевом пижонстве. Человеческое достоинство стоит выше перловки и бараньих костей, сестра. Мы нередко голодаем и не слишком разнообразно одеваемся, но даже горсть тушеной репы, съеденная с хорошей посуды – это уже трапеза, а самая ветхая камиза остается одеждой, а не рубищем, пока она чиста.
– Вы говорите, как моя бабушка, – пробормотала Мэгги, доедая суп, и пастор усмехнулся с неподобающим сану озорством.
Странно, но они были рады ей. Мэг до сих пор не могла понять, почему ей, пришелице из чужого и враждебного мира, вторгшейся в эту теснейшую из отшельнических общин, здесь так искренне и неподдельно рады. Ей подкладывали жалкой еды, подливали разбавленный виски, а она думала о плитке шоколада, оставшейся в машине доктора Клоди. Ее бы сейчас – да детворе. Они же отродясь шоколада не пробовали…
Нет, она не сумела запомнить всех имен. Но там, в трапезной старинного поместья, освещенной лишь очагом и шестью факелами, среди сорока с лишним таких же психов, как ее Сквайр, за нищенским ужином ей было по-настоящему уютно.
Они все носили фамилию Шарп. Все до единого. Самому старшему (он представился папашей Эрмсом) было под семьдесят, младший же из детей появился на свет в конце зимы. Там и сям мелькали золотисто-зеленые шарповские глаза, но и без этой характерной черты все они были неуловимо схожи. Отчаянно худые, с изнуренными весной и болезнью лицами, железно-прямыми спинами и мозолями на сильных руках. Траурные повязки на рукавах, чепцы с черной тесьмой, бестрепетные взгляды. Люди-бойцы, люди-кремни, люди-семья.
А всего невероятней, всего нелепей было другое: эти люди действительно жили на пятьсот лет позади мира. Они не отрицали прогресса, как квакеры, не играли в старину, как реконструкторы. Они потерялись во тьме столетий, не замечая этого, живя в своем веке и по своим законам, ничему не удивляясь и не ропща. Актеры какой-то жестокой и невероятно талантливой мистификации, спланированной так тщательно и артистически, что сомнения просто не вмещались в безупречно подогнанные рамки. И Гордон, сидящий по другую руку пастора, был неотъемлемой частью этого намертво сколоченного клана.
Она мало видела его с той минуты, как перешла Мост. Гордона ни на миг не оставляли одного, его теребили и тянули в стороны, упоенные его возвращением. Но, признаться, Мэг было не до Сквайра. Ступив на первую доску Моста, она словно бы сразу смирилась с тем, что вся эта авантюра для нее не кончится добром, и сейчас хотела досыта упиться своим безумным приключением. Господи, мама, ты, наверное, с ума сходишь…
***
– …Сестра Маргарет, – раздалось сзади, и Мэг вздрогнула, едва не взвизгнув от неожиданности. Но пастор Шарп примирительно поднял ладони и встал рядом, опираясь о парапет:
– Простите, что напугал вас. Я всегда в эти часы обхожу дом. Моя паства тяжело трудится, и, если кому-то не спится в такое время, невзирая на усталость – значит, его что-то заботит, и самое время поговорить наедине.
Мэг вздохнула, кутаясь в оба плаща, будто озябшая моль:
– Преподобный Шарп, у меня нет сил на стратегию и осторожность. Так давайте поговорим начистоту, раз уж сейчас у вас как раз приемные часы для исповедей.
Пастор усмехнулся и вынул курительную трубку:
– Я пока не вправе исповедовать вас, сестра. Исповедник сначала должен заслужить доверие. Спрашивайте, что хотите. Я буду честен с вами, даю слово.
Мэг не ожидала подобного ответа и на миг смутилась, но тут же кивнула:
– Отлично. Так объясните мне, ваше преподобие…
– …просто отец Ллойд.
– …Отец Ллойд, зачем вы убили доктора Клоди, если не собираетесь убивать меня?
Закончив эту фразу, Мэгги до крови прикусила язык. С чего она взяла, что ее не собираются убивать? Но Шарп спокойно раскурил трубку и ответил:
– Прежде всего, перестаньте меня бояться, сестра. Даже не будь у меня собственных принципов, вас пригласил в этот дом лэрд, а гость лэрда неприкосновенен, таков один из законов нашего клана. Что же до всего прочего… Я вовсе не рад смерти доктора Клоди. Но это было необходимо – он пришел разрушить то, что Шарпы создавали годами. Да, он действовал из лучших побуждений, но это не меняет дела. Вы же – совсем иное.
– Почему вы так решили?
– Ваш плащ сразу сказал почти все. Вы явно уезжали из дома второпях, иначе оделись бы теплее. А этот плащ – не маскарадная тряпка из лавки товаров на Хэллоуин. Это ваша одежда, хорошо сшитая, повседневная и любимая, иначе на нем не было бы следа от ремня сумки, а фибула не была бы отполирована с одной стороны пальцами. И вы единственная поняли язык, на котором говорит наша община, Гордон сам упомянул об этом. Вы давно живете не там, где живет весь мир, Мэгги, не отрицайте.
– Я обычный ролевик, – огрызнулась Мэг, – это просто игра, из которой пора вырасти.
– Из этих игр не вырастают, сестра, – пожал плечами пастор, – в играх мы оживляем свои мечты. Но, убедившись в их несбыточности, говорим, что игру пора перерасти и жить дальше. Вам просто повезло больше других.
Мэгги помолчала, а потом промолвила с осторожностью человека, сходящего с тропинки посреди болота:
– Откуда вы знаете, сэр? Или вам тоже… повезло?
Шарп затянулся и выдохнул в темноту столб жемчужно-белого дыма:
– Мэгги, я никогда еще никому не рассказывал, как создавался наш… странный мирок. Я попытаюсь вам объяснить, но вы должны попытаться понять. Именно понять, хоть на миг посмотрев вокруг без предубеждения. Это поместье – не игровая площадка старого скомороха. Это хрупкий, бесценный стеклянный шар, внутри которого моя жизнь, моя душа, лучшее и единственно правильное, что я создал.