Но Мэгги покачала головой:

– Пока что мне нетрудно вас понять, сэр. По части оттенков вкуса архивной пыли я настоящий гурман. Вот этот плащ сшит по голландской выкройке пятнадцатого века, которую я специально искала несколько месяцев. Но даже мне ни разу не хотелось стащить такой плащ из музея. Неужели вам так недоставало сувениров из поместья Шарпов, что вы решили заполучить одного из членов семьи?

Ее саму покоробил грубоватый сарказм собственных слов, однако Клоди лишь печально улыбнулся:

– Почти что так, сестра.

Все еще испытывая неловкость, Маргарет шагнула вперед и примирительно тронула врача за рукав:

– Доктор… Простите, зря я ерничаю. Только это невыносимо. Знаете, хоть моя мама считает меня и моих друзей кучкой застрявших в детстве олухов, я не верю во временные дыры. Очень хотела бы, но не верю. Слишком много я прочла исторических книг, средневековых еретических трактатов и современных баек о попаданцах. Так что же, ради Бога, тут происходит, что вы десять лет носитесь с этой тайной и до сих пор не разгадали ее?

– Разве я сказал, что не разгадал? – вдруг оборвал ее Клоди, и Мэг снова отпрянула назад.

– Я разгадал эту тайну, сестра, – Клоди пытался говорить ровно, но в голосе все равно звякнуло почти экзальтированное торжество, – разгадал почти полгода назад! И миру давно пора было ее узнать! Мне не хватало лишь самого главного – свидетеля! За ним я и приехал сюда! Я разработал превосходный план, я выбрал лучшего из возможных кандидатов, и все шло безупречно до одного единственного просчета, после которого все покатилось к черту!!

Врач вдруг осекся, и его пылающее лицо разом лишилось красок, будто выцвело.

– Я неправильно рассчитал дозу кетамина, с помощью которого держал Гордона в беспамятстве от самого поместья и до Плимута. Для этих расчетов нужен как минимум базовый анамнез. А парень был изнурен болезнью и изысканными дядюшкиными методами воспитания, я отчаянно боялся превысить дозу и навредить ему. Кто же знал, что под самый конец пути он очнется… Мы ехали через лес, и я всего лишь отлучился по нужде, когда Гордон пришел в себя, выбрался из машины и ринулся наутек. Разумеется, он не мог быстро бежать, он был очень слаб. Но кругом было темно, а я хватился его лишь через несколько минут. Господи… Представьте себе, что это такое – ломиться босиком через мартовский английский лес с полной головой снотворного… Его не зря называют Дон-Рысак…

Голос Клоди надломился, и он отвернулся, рвано вдыхая.

– Я нагнал бы его очень скоро, я уверен, – добавил он тише, – только я не успел. Гордон был всего в нескольких десятках футов впереди меня, когда выскочил на шоссе. Грузовик сбил его прямо на моих глазах. Как я кричал в тот миг, боже… Бедняга водитель так и не понял, кто вызвал "скорую помощь", он только выл, стоя на коленях. Я позвонил прямо к нам в Святого Себастьяна. Сам не понимаю, как смог набрать номер, так тряслись руки. Благодарение богу, в диспетчерской меня никто не знает…

Мэгги молчала. Молчала, стискивая зубы и зная, что если не сдержится, то запустит во врача термосом, разразится слезами пополам с трущобным матом, будет орать, сотрясая эти древние горы эхом визгливой бабьей истерики, где-то на самом дне затопленной злостью души все равно понимая и отчаянно жалея этого несуразного Персиваля, все же нашедшего свой Священный Грааль и так нелепо им распорядившегося.

Глубоко, почти до кашля вобрав ледяной горный воздух, она уже собиралась сказать что-то подходящее, сдержанное и достойное, когда тишину разорвал пистолетный выстрел.

– О боже, что это… – пролепетала Мэг, подавившись подготовленными словами, а Клоди растерянно огляделся и тут же вскинул на Мэгги разом потемневшие глаза:

– Это Шарп. Он повез Гордона к Мосту.

– Зачем? – также бессмысленно чирикнула Мэгги.

– Понятия не имею, – пробормотал врач, вдруг бросаясь бегом назад по тропе.

Он несся с невероятной скоростью, перемахивал через булыжники, продирался сквозь кустарник, и Мэгги, бегущая следом, подобрав полы плаща, лишь пыталась не отставать. А Невидимка стремглав мчался вперед с прытью человека, знающего на своем пути каждый камень. Извилистая горная тропа, несомненно бывшая прежде дорогой овечьих стад, петляла меж скал, топорщилась сосновыми корнями, россыпью щебня скользила под ногами, а психиатр все бежал и бежал, хрипло дыша и размахивая руками, будто неловкий канатоходец.

Мэг не знала, сколько времени занял этот неистовый бег. Сбилась со счета секунд, таким же битым щебнем сыплющихся из-под ног, потерялась в остервенелом сердечном бое и хлопанье плаща за спиной. И ей уже казалось, что легкие готовы лопнуть, как распоротая волынка, когда мчащийся вверх по тропе Клоди вдруг остановился, будто врезавшись в громоздящийся впереди утес. Раскинул руки, удерживая по инерции ткнувшуюся ему в спину девушку и обернулся:

– Сестра, останьтесь здесь. Ни слова, ни звука, и не вздумайте спорить, мне не до свар. Стойте здесь, и боже вас упаси высунуть хоть кончик носа, – прошелестел он задыхающимся шепотом, – я один раз уже все испортил, я не могу снова этого допустить.

Мэг тоже было не до свар, уж поверьте. Сердце кувалдой молотило в грудь, шум крови в висках оглушал, лицо полыхало так, что пот, казалось, шипел на щеках. Она лишь судорожно кивнула в ответ, глядя, как Клоди на нетвердых от усталости ногах выходит из-за утеса, скрываясь с глаз. Потом шагнула вперед, приникая горячим лбом к упоительно-холодному замшелому камню и слыша все то же ритмичное "бум-бум-бум" еще не угомонившегося сердца.

Она едва не пропустила это… Едва не потеряла в гуле своего дыхания и рокоте пульса отголосок чьего-то голоса, рявкнувшего по-гэльски: "Выбирай!". Эхо разбрызгало голос в стороны, и Мэгги застыла, пытаясь унять шум в ушах. Клоди велел ей не высовываться… Но она и не будет… Она только посмотрит одним глазком вон оттуда, где нависающие ветви сумаха скрывают излом утеса. Ведь так же можно умереть от страха, стоя здесь и не зная, что творится там, в двух шагах…

Дрожа всем телом, она сделал два шага вбок и, распластавшись по камню, осторожно выглянула из укрытия, тут же до крови прикусывая язык и глуша заколотившийся в горле вопль.

Она не видела, где сейчас был Клоди. Перед ней расстилалось широкое плоскогорье, покрытое клочьями прошлогодней травы, будто неряшливой полуседой щетиной. В неярком свете пасмурного дня был виден зияющий обрыв и навесной мост, ветхий, будто списанная декорация из "Индианы Джонса". Он уходил куда-то вперед, в зыбкое марево тумана, плотнее густившегося над пропастью. А там, в невероятной, казалось, дали, угадывались очертания башен и треугольного излома крыши, будто кто-то в несколько штрихов набросал средневековый замок дурно отточенным карандашом.

Но Мэгги едва взглянула на эту почти сюрреалистически-грандиозную панораму. Она неотрывно смотрела в спину человека, стоявшего всего в паре десятков футов от нее. Высокий и худощавый, он был облачен в элегантный черный костюм, вышедший из моды лет тридцать назад. Густо просоленные сединой волосы ниспадали на воротник, в покойно опущенной правой руке отливал вороным блеском пистолет. У ног неподвижной кляксой лежала убитая ворона. А еще дальше, у самого края пропасти, почти касаясь спиной опоры моста, стоял Гордон…

Мэгги и прежде знала, что искалеченный парень в больничной рубашке – это лишь осколок, по ошибке вылетевший в чужой мир. И непонятно было, в каком же мире он свой. А вот теперь поняла – она впервые видит его настоящим. И эта одежда, которую она словно бы целую вечность назад расстилала на одноразовой простыне – вовсе не маскарадный наряд. Это и есть его собственное, единственно правильное облачение.

Изношенная камиза со шнуровкой на груди, и коричневая домотканая куртка, стянутая поясом, и грубые штаны ниже колен, обнажающие голени, на одной из которых еще свежи были следы хирургических швов. Ветер трепал отросшие каштановые волосы, правая рука сжимала рукоять трости. Лэрд этой неласковой земли, сквайр этого древнего поместья, псих со следами капельниц и едва сросшимися костями, пришелец из путаницы времен, ничего не знающий о дешевом сахаре двадцать первого века.

Мэгги ощутила, как сердце, только что тяжело молотившее в ребра, вдруг мелко затрепыхалось в горле, и пальцы до рези впились в выеденный временем бок утеса. А пастор что-то говорил, то и дело хлопая пистолетом по бедру, и голос его с трудом долетал до Мэг, пробиваясь сквозь шум крови в ушах, как из-за плотного занавеса:

–…Он переполнен дорогими вещами и дешевыми людьми. Смертоносными игрушками, годными для самых глупых рук, и такими же смертоносными соблазнами, доступными для самых жалких умов. Люди там безлики и безымянны, как вороны. Достаточно кому-то дорваться до самого ничтожного куска силы – вот как эта чертова железка – и он чувствует себя вправе распоряжаться чужими судьбами!

Он тоже говорил на лоскутном языке тех первых дней, когда Мэгги лишь пыталась найти ключ к своему странному пациенту. И это тоже не звучало ни странно, ни наиграно, будто никак иначе здесь говорить и не было принято.

Гордон же медленно покачал головой:

– Дядя, хватит. Черт с ним, с этим сумасшедшим миром. Я безумно устал от него. Я просто хочу домой. Идем уже, скоро начнет темнеть.

Но пастор не шелохнулся:

– Дон, брось притворство. Если ты ушел сам – скажи мне, и я прощу тебя, клянусь. Если тебе помогли уйти – скажи мне, кто это был, и я тоже тебя прощу. Но ты не войдешь в Приют живым, если я не уверюсь в твоей искренности. Я не впущу дезертира в свой дом, и мне неважно, что у нас общая кровь.

Гордон молчал, глядя перед собой, словно взвешивая слова пастора. А потом поднял глаза:

– Правда? А как насчет твоей искренности? Как же Мария Кровавая? Как же грозящая нам опасность? Как же все твои слова, которым я верил пуще Библии? Как же пятьсот лет, которые затерялись где-то посреди этого моста, а мы и не знали?

Быть может, Мэгги не все понимала, да и слышала она не все, но в этот миг отчетливо увидела, как пастор выпрямил спину, словно становясь выше ростом:

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, Гордон Дугал Шарп! И не тебе меня судить!

Гордон не отвел глаз:

– Я и не думал судить, – спокойно ответил он, – я всегда верил тебе, дядя. Я и сейчас верю, что у тебя были причины держать нас в неведении. Но я тоже заслуживаю хоть немного доверия. А сейчас я иду домой.

Повернувшись, он зажал под мышкой трость и ступил на первую доску, провожаемый взглядом пастора.

– Дон, постой! – крикнул Шарп, – да стой же, безумный, не вздумай все погубить!

– О боже, – прошептала Мэгги, крепче сжимая пальцы на бугристых выступах утеса. Она панически боялась высоты…

– Погодите, – вдруг совсем близко раздался негромкий голос, и Мэгги от неожиданности вздрогнула, обдирая о камень добела сжатые пальцы. Она успела забыть о психиатре, захваченная сценой у моста, – погодите, святой отец!

Невидимка отделился от скалы и медленно двинулся вперед, подняв руки, будто в фильме о заложниках. Гордон, уже отошедший на пару метров, замер на месте:

– Доктор Клоди? – в замешательстве спросил он, а врач заполошно взмахнул руками:

– Гордон, немедленно вернитесь.

Слишком ошеломленный, чтоб переспрашивать, сквайр шагнул обратно, а Клоди уже шел к пастору, все также держа руки на весу:

– Преподобный Шарп, вы зря обрушились на племянника, – проговорил он тем особым тоном, каким говорил с родственниками пациентов, – он вовсе не заслуживает ваших упреков, поскольку действительно не знает, как покинул поместье.

– То есть, это знаете вы? – только что полыхавший гневом, Шарп отозвался так спокойно, словно встретился с врачом на рождественском фуршете, – благоволите не подходить ближе, сударь, я несколько неловок с незнакомцами.

Он повернулся к Клоди, и Мэг увидела тонкий профиль, невероятно похожий на лицо самого Гордона. Психиатр же покладисто остановился и повел в воздухе раскрытыми ладонями:

– Святой отец, это была моя авантюра, а вовсе не Гордона. В поместье есть еще один выход наружу. Узкий и полузатопленный. Однако, из-за обилия в нем жидкой глины, по нему как нельзя удобней тащить бесчувственного человека. Вот и весь секрет.

Мэг вся сжалась, слыша эти откровения, и уже ждала взрыва ярости, однако в ответ раздался лишь мягкий смешок:

– Стало быть, доктор, мой Дон не изменник? Благослови вас бог за это утешение! Но позвольте узнать, как вы разыскали вход, о котором неизвестно даже мне? Хотя, впрочем, у меня есть одно предположение…

Клоди же шагнул ближе:

– Не нужно сарказма, святой отец, я никому не желал зла. И в поместье я проник вовсе не для того, чтоб кому-то навредить.

Шарп же покачал головой и вдруг тепло улыбнулся, становясь еще больше похожим на Гордона:

– Я не в обиде, доктор, – мягко сказал он, – и я уверен, вы ничем не навредите моей пастве.

С этими словами он молниеносным движением вскинул пистолет и нажал на спусковой крючок.

Со временем шутить нельзя… Так он говорил, да? Нельзя… Оно этого не прощает…

Все эти мысли с оглушительным цокотом вертелись в голове Мэг, как шары в лотерейном барабане. А время, будто подросток, впервые севший за руль, оголтело заколотило по педалям.

Невероятной красоты вспышка на миг ослепила Мэг, и грохот в клочья разодрал барабанные перепонки. Доктор Клоди, картавый Персиваль, содрогнулся всем телом, словно марионетка на ослабших нитках. Взмахнул руками, разметывая веер темных брызг, и с почти танцевальной грацией откинулся назад, неожиданно тяжело и неуклюже ударившись оземь. Игриво звякнув, отлетели прочь очки.

Мэг так и не успела разобрать, кто это вопит так страшно и надрывно – "Доктор!!! Господи, доктор!!!"

Просто мир помутнел и задергался, как зажеванная кинопроектором пленка, и что-то больно ударило в колени, и она вдруг поняла, что стоит на четвереньках у тела Невидимки, что-то надсадно воя и заливаясь уксусно-едкими слезами. Она не помнила сейчас ни о Гордоне, ни об убийце с мягкой улыбкой, ни о строгих наказах Клоди. Она впервые видела такую смерть, дешевую и бесполезную, как подставка под пивной бокал. Она рыдала, тряслась в судорожном плаче, когда Клоди вдруг открыл глаза и обеими руками схватил ее за запястья: