Пальцы пастора, только что осторожные, вдруг резко сжались на полузаживших рубцах:

– Когда я говорил с лекарями, то видел, как ты поспешно писал какую-то записку. Потом ты передал ее тому тучному елейному костоправу. Для кого она предназначалась? Для женщины, так? Вот, чем тебя взяли. У тебя появилась женщина. Хотя тело твоей жены едва успело остыть…

– Не смей! – рявкнул Гордон, вырывая руку, – я не понимаю ни твоих обвинений, ни намеков, но не смей тыкать в меня именем Эйнсли, как тыкал раскаленными гвоздями! И не смей говорить о сестре Мэгги, словно о дешевой бутылке бренди!

– Сестра Мэгги… Вот, как ее зовут, – перебил пастор Шарп, – что же в ней такого особенного? Кто она тебе? Ведь она тебе дорога, не отрицай!

"Грех замыкает уста". Дядя повторял это на каждой проповеди, призывая паству к прямодушию. "Невиновный не подыскивает слов, потому что язык правды прост", – неизменно говорил он, когда разбирал случавшиеся в селении неурядицы. И Гордон тоже не стал лукавить:

– Да, она мне дорога, – проговорил он без колебаний, – а что в ней особенного… Знаешь, дядя, ты не раз упоминал, что чистилища не существует, и все это выдумки католиков. Так вот, оно существует. И во всем Писании ни слова не сказано о том, что такое очнуться среди белизны и пустоты, не чувствуя своего тела и слыша, как твое сердце бьется во всеуслышанье. Чирикает, всхлипывает, как та птица, что прошлой зимой примерзла лапами к коновязи. Никто не знает тебя по имени, только и слышишь откуда-то голоса – "терпящий", "терпящий"2… Над головой сияют раскаленные полосы, и кажется, что их вот-вот медленно опустят на твое пыточное ложе. А внутри нет ничего, кроме стыда, страха и боли. Молитва вязнет в них, двух слов не соберешь. И вера сжимается в комок, будто в холодной бане…

Сердце билось прямо в горле, пот лился из-под волос, прочерчивая на щеках и шее жгучие дорожки. А Гордон продолжал:

– Никогда еще моя жизнь не была так похожа на наш Мост. Зыбкая, шаткая, кругом туман и ветер, и точно знаешь – где-то рядом обрыв… Тогда и появилась сестра Мэгги. Она одна говорила со мной на понятном языке. Не называла "терпящим", не считала сумасшедшим. Она одна отвечала на мои вопросы. Среди всего этого белого кошмара, сияющих над головой огней, воткнутых в тело игл, людей без лиц, без запахов, без цветов… Голосов, раздающихся из стен, завываний, доносящихся из-за окна… Стеклянных фиалов, из которых мне прямо в кровь что-то вливали по прозрачным трубкам… Только сестра Мэгги была там настоящей.

– Ты хочешь остаться?

Шарп вырвал из рук племянника шарф и хлестнул его по щеке:

– Ты хочешь остаться здесь, с ней? Твой дом уже наскучил тебе?

Гордон долго молча смотрел в пылающие страданием и яростью глаза пастора.

– У меня всего один дом, и другого мне не нужно, – отсек он, – но, сняв с глаз повязку, трудно надеть ее обратно.

Он отвернулся. Провел пальцами по приборной доске, оставляя след в пыли. И вдруг спросил:

– Как это называется?

– Автомобиль, – машинально отсек пастор, – оставь, ты не поймешь.

– Почему? Я же понимаю, что такое арбалет, ткацкий станок или колодезный ворот.

– Это совершенно другое.

– Что ж, хорошо… А кто научил тебя им управлять? Быть может, и я сумею?

Пастор же схватил Гордона за рубашку и встряхнул так, что едва не ударил головой о дверь:

– Гордон, брось эти игры! Тебе наплели в госпитале черте-чего, и ты тут же возомнил, что кому-то нужен в этом омерзительном мире?

– Я сам знаю, где и кому я нужен! – огрызнулся Гордон, – я хочу знать другое! Почему мы голодаем, когда здесь люди выбрасывают едва надкушенный хлеб? Почему мы умираем от весенних хворей, когда здесь есть лекарства даже от дурного настроения и разлития желчи? Как вышло, что мы скрываемся от преследований Марии Кровавой, хотя она давно уже мертва? И куда делись пятьсот лет, о которых я понятия не имел?

Пастор Шарп молчал так долго, что Гордону показалось, он вовсе уже не заговорит. А потом спокойно повернул ключ в замке зажигания и обернулся к племяннику:

– Я хотел, чтоб ты узнал все по-другому. Это слишком сложно, чтоб рассказывать об этом, язвя и препираясь. Тебе будет нелегко, Дон. Но ты прав, тебе пора узнать. Так что справишься как-нибудь. Только сначала нам нужно домой. Дорога неблизкая. Вот, выпей.

Гордон посмотрел на протянутую флягу и покачал головой:

– Нет. Я хочу видеть все, даже если половину пути пролежу в обмороке.

– Как знаешь, – кивнул Шарп и тронулся с места.

***

"Мам, мне понадобилось ненадолго уехать по учебным делам. Вернусь через пару дней, целую".

Ничего более дурацкого она не могла написать, честное слово… Но она так торопилась отправить матери весточку и снять с себя эту тягостную обязанность, что плохо продумала содержание.

В салоне машины было тепло, но Мэг все равно мелко дрожала, кутаясь в плащ и охватывая ладонями картонный стакан с почти остывшим кофе. Дура… Опять подумала ровно на один чих вперед. Мать ее убьет…

Клоди покосился на спутницу и взглянул на часы:

– Вы совсем продрогли, сестра. Скоро Бирмингем, остановимся поесть.

– Я просто замерзла на заправке, доктор, не берите в голову, – Мэг старательно отцедила из голоса зябкий тремор, – сейчас согреюсь. А вы сказали, нам нужно спешить.

– Они тоже не смогут ехать без остановок, – покачал головой психиатр, – машина Шарпа – корыто конца восьмидесятых, да и Гордон еще нездоров, ему понадобится еда и обезболивающие.

– Плохо же вы знаете Гордона, – пробормотала Мэг, – умереть от голода и боли для него, как в воскресенье в кино сходить.

В лице Клоди что-то болезненно дрогнуло, и он прибавил скорость.

Они были в пути больше четырех часов. Приветливый юг остался позади, промелькнули мимо Бристоль, Челтнем и Вустер, за окном тянулись по-весеннему неприютные голые поля и едва тронутые зеленью рощи.

Первый час Маргарет изнемогала от тревоги, ей казалось, что они едут отчаянно медленно, что светофоры натыканы густо, как цукаты в кексе, а все водители на трассе – безглазые и заторможенные олухи. Но время шло, Клоди молчал, неотрывно глядя на шоссе, и напряжение Мэг начало редеть, сменяясь досадой.

Она вылетела из дома, не удосужившись спросить врача, куда именно он собирается в такой спешке, и вспомнила об этом, лишь проезжая Дартмур.

– Горная Шотландия, – коротко ответил Клоди на ее запоздалый вопрос, – именно туда пастор Шарп должен везти Гордона.

Мэгги на миг оторопела, услышав этот неопределенный адрес, и психиатр тут же ощутил захлестнувшее ее замешательство:

– Зря я не сказал вам раньше, сестра. Это чертовски далеко, и места там неуютные. Если пожелаете, я высажу вас в Бристоле, и вы легко вернетесь домой на поезде. Разумеется, я куплю вам билет.

Мэг хмуро обозрела свои тонкие джинсы и серое худи, по-дурацки смотревшееся под шерстяным плащом средневекового покроя с фибулой в виде совиной головы. Заряд телефона – двадцать шесть процентов. Денег с собой – россыпь монет, оставшаяся от завтрака в колледже. Странно, что мама еще не звонила…

– Нет, сэр, я еду с вами, – ответил кто-то испуганным цыплячьим голосом, и Мэг с неудовольствием поняла, что голос этот ее собственный.

Она была уверена, что Клоди вот-вот расскажет ей, куда же этот преподобный псих везет ее сквайра, и что за опасность ему грозит, и как же замешан в этой нелепой и мрачной истории сам психиатр, так категорично назвавший себя виноватым.

Но врач молча вел машину, лишь иногда обращаясь к спутнице с вежливыми вопросами, не прибавить ли в салоне обогрев, и не голодна ли она. И от его любезности Мэгги лишь сильнее чувствовала, как не к месту и не вовремя она встряла со своими пылким девчоночьим порывом в его слишком взрослые дела.

Она даже расспрашивать его ни о чем не смогла. Отчего-то страшно было услышать правду. И собственные романтические драмы вокруг израненного сквайра, застрявшего ногой меж разных веков, будто меж сомкнувшихся рельсов, уже казались ей донельзя глупыми и вызывали прогорклый стыд.

В Бирмингеме, после горячего ужина, почти вернувшего Мэгги обычную жизнерадостность, Клоди куда-то отлучился и принес спутнице нарядный магазинный пакет.

– Вот, сестра, простите, если не угадал с размером. Там, куда мы едем, будет чертовски холодно, особенно ночью.

Мэгги вынула из пакета теплый свитер и растерянно погладила мягкую пряжу:

– О… Спасибо, доктор… Мне так неловко…

Но Клоди уже продолжал:

– Сестра, нам предстоит тяжелая ночь. Мы не сможем остановиться на ночлег, потому что пастор тоже едва ли остановится. Он не рискнет селиться в мотеле с таким неординарным спутником, как Гордон. К тому же Шарп наверняка знает дорогу покороче. Но мы не можем его упустить, сестра. Его нужно остановить здесь, на нашей стороне, где мы владеем ситуацией.

– На какой… нашей? – поперхнулась Мэг.

А психиатр зажег сигарету, жадно, со свистом затянулся и устало откинулся на спинку сидения:

– Вы ведь смотрели "Назад в будущее", верно? Никогда не верьте таким фильмам, сестра. В них все это безумие изображено, как один сплошной карнавал забавных парадоксов. А со временем шутить нельзя. Оно этого не прощает. Особенно, когда из него делают игрушку. Увы, сестра, в судьбе нашего сквайра нет ни романтики, ни фантастики, ни даже справедливости. Вся она – одна цельная история отвратительного преступления. И я положу этому конец. Только бы успеть.

Часть четвертая

Двери времен

Они ехали всю ночь. Мэгги то дремала, то молча смотрела в окно, где в темноту убегали огни городов и деревушек. Северная Англия зябла, сплошь вышитая мелким стеклярусом ледяного дождя, и остатки грязной снежной глазури там и сям белели на бурых вересковых холмах.

Судья Сольден так и не позвонила, будто не заметив исчезновения дочери. А вскоре аккумулятор телефона разрядился, и вместе с погасшим экраном погасло и чувство связи с трезвым, надежным и понятно устроенным миром матери, откуда Мэгги всегда так спешила ускользнуть в свой собственный мирок, любовно скроенный, прорисованный тушью, высеребренный плетением бутафорских кольчуг и такой же зыбкий, как узоры водяных капель на стекле несущегося автомобиля.

Томас Клоди мчал вперед как одержимый, перемежая километры стаканами крепкого кофе. Утром, едва рассвело, шоссе нырнуло в густой туман приграничной Шотландии. Осталась позади овеянная романтикой деревня Гретна-Грин, где с восемнадцатого века было заключено столько неугодных родителям браков среди непокорной молодежи. Расступились леса, и автомобиль устремился по шоссе на Локерби.

Дорога незаметно сблизила их. С самого начала объединенные общей тайной, медсестра и психиатр не испытывали друг к другу обычной неловкости чужих людей. Они по-прежнему мало разговаривали, но Мэгги против воли чувствовала, как легко ей в тихом обществе Невидимки. По-врачебному деликатный, он был невероятно чуток и сдержанно-добр. Он ни разу не напомнил ей, что она сама навязалась ему в попутчицы, и ни разу не дал ей почувствовать, как она его, в сущности, обременяет. Бросаясь следом за ним в эту гонку через всю страну, она с обычной отроческой беспечностью не подумала даже о самых обыденных своих нуждах, в чем убедилась еще в первые часы пути.

Мелочь в ее карманах давно закончилась, и Клоди покупал для нее горячий чай и пироги с ежевикой и яблоками. Он никогда не забывал свернуть на заправку "за сигаретами" или "подкачать колеса", чтоб дать ей время наведаться в уборную или умыть покрасневшие от недосыпа глаза. Этот худой вихрастый человек в нелепых очках, с уморительными "вообгажение" и "сестга милосегдия", отчего-то вдруг открыл ей нехитрую истину: вся суть общения меж людьми невероятно проста и сводится лишь к тому, насколько широко вы согласны открыть заслонку своей души, делясь бесценным, ничем не заменимым теплом. И все прочее не стоит даже медного пенни.

Мэгги давно перестала следить за указателями, пытаясь понять, куда психиатр держит путь, и с головой ушла в неяркую, суровую прелесть этого древнего края.

Равнинная Шотландия, приветливая и старомодно-колоритная, сменилась подступами к Хайленду. Небо хмурилось, дыша дымно-серыми облаками, и все выше вздымались обглоданные зимой холмы, донельзя похожие на небрежно отброшенный к изножью кровати смятый плед. Впереди громоздились горы, местами зеленеющие живучими травами, уже заполонившими едва оттаявшие склоны, а местами еще обсахаренные последним снегом.

Автомобиль уже не мчал по широкому шоссе. Теперь он осторожно петлял по горным дорогам, то нырял меж скал, то взбирался по извилистым асфальтовым лентам, то чинно катил мимо живописных ферм с замшелыми крышами и каменными изгородями, помнящих еще правление короля Вильгельма Четвертого.

Уже чахлое солнце карабкалось в зенит, и измученная Мэг была готова попросить пощады, когда Клоди снова поразил ее своей пугающей интуицией, указав куда-то вперед в просвет между скал:

– Мы почти у цели, сестра Мэгги. Слева от нас находится крохотная деревня, старая настолько, что некоторые дома там чуть ли не по окна вросли в землю. Мы не будем туда соваться, хотя, я уверен, вы мечтаете о горячей еде и самой простой кровати. Но Шарп тоже может туда свернуть, и ему ни к чему знать о чужаках, которые тут бывают слишком редко, чтоб их не заметили. Нам осталось около сорока минут по препаршивой дороге. Молитесь, чтоб нас не опередили.

И она молилась. Молилась угрюмо и устало, зло и отчаянно. Потому что теперь вместо нетерпеливого ожидания прошедших двух дней ее охватил страх, тот самый, примитивный и леденящий, неизменно сковывающий коренного городского жителя в первозданно-диких углах мира.

Здесь, в теснинах меж скал, где крался сейчас надсадно рычащий автомобиль, стоял зябкий сумрак. Здесь не было ни километровых столбов, ни фонарей, ни асфальта. Здесь ничего не значили ни Томас Клоди со своей докторской степенью, ни сама Мэгги со своей облеченной властью, суровой матерью. Корявые от ветра сосны жались к каменистым склонам, и Мэгги невольно поеживалась, понимая, что эта ухабистая дорога едва ли сильно изменилась со времен, когда король скоттов Кеннет Мак Альпин еще понятия не имел о громком названии "Шотландия".